Пятница, 24.11.2017, 00:06
  Фарисеевка...аще не избудет правда ваша паче книжник и фарисей, не внидите в Царствие Небесноe...
Меню сайта
Зал Ольги Чигиринской
Проза [9]
В основном малые формы. Романы см. в ссылках
Публицистика [8]
Очерки и статьи разных лет
Околорецензии [11]
Эссе о книгах и фильмах
Филология [6]
Академическая, популярная и парадоксальная
Переводы [7]
Автор утверждает, что переводит только песни. Но мы-то знаем, что это не так...
Пародии [11]
А также травестии и перепевы
Сегодня
Чтения от Библия-центр

Богослужебные указания
Голосование
Список модулей к "Цитате" лучше давать
Всего ответов: 81
200
-->
Друзья сайта

Библиотека святоотеческой литературы

Marco Binetti. Теология, филология, латинский язык.







Библиотека Якова Кротова



Богословский клуб Эсхатос

Главная » Статьи » Зал Ольги Чигиринской » Пародии

Если бы Диком Окделлом была я... (4)
Эпизод 8

Дисклэймер - почти все принадлежит Вере Камше.

Старинная башня рвалась к раскаленному вечернему небу. Кто и когда поставил ее здесь, посредине плоской, открытой всем ветрам степи, Ричард не знал, но она возникла на его пути, темная и таинственная, как наползающая ночь. Юноша с некоторой оторопью разглядывал мощные стены, опоясывающие верхнюю площадку зубцы. на которых, казалось, покоился кроваво-красный солнечный шар, кружащихся над бойницами ширококрылых птиц.

Степь стремительно темнела, Сона нетерпеливо перебирала ногами — наверняка хотела пить. Нужно было что-то решать, а Ричард не мог оторвать взгляда от раскаленной бездны, которая когда-нибудь заберет Ворона. Когда-нибудь, но не теперь… Смотреть на небо в час заката, да еще такого — накликать беду, но беда уже случилась. Оскар мертв, пленные мертвы, а сам он сбился с дороги и не представляет, куда его занесло. Днем с высоты башни, возможно, он увидит Рассанну, хотя что можем дать река, кроме воды? Возвращаться к Рокэ казалось не возможным. Отправиться в Тронко? Что он скажет? По всем законам он теперь дезертир. Разыскать бириссцев? «Барсы» должны знать про Окделлов, но после вчерашнего его убьют раньше, чем он успеет объясниться.
Самым разумным казалось пробраться в Гайифу, а от туда в Агарис, но до границы ехать и ехать, а у Дика при себе не было даже плаща и фляжки с водой. Кроме того, бежать к Раканам означает стать в глазах тех, кто заправляет в Талигойе, предателем, подставить под удар матушку, сестер, Эйвона, Наля, эра Августа и… Катари. Если Дорак узнает, что сын Эгмонта Окделла и королева ветречались в монастырском саду, Катари погибла. Нет, бежать нельзя.
Отец говорил, что, если не знаешь, что делать, начни с самого необходимого. Нужнее всего напоить Сону. Адуаны говорят, что их лошади умеют находить воду, но Сона выросла в конюшне, а не в степи. Может, все-таки доехать до башни. Вдруг там кто-нибудь да есть, на развалины она не похожа, все зубцы на месте и целы.
Юноша тронул поводья, и в тот же миг черная колонна на багровом бархате задрожала и исчезла, Дик открыл и закрыл глаза, не понимая, когда он лишился рассудка — сейчас или полчаса назад, а потом накатился страх. Охвативший полнеба пожар напоминал о Закатном Пламени, поджидающем грешных и неправедных.
В детстве Дик боялся смотреть в окна, выходящие на запад, ведь оттуда, из-за огненной грани в Кэртиану пробирались чудовища. Кормилица говорила, что по вечерам нельзя верить никому — мирный путник мог оказаться перевертышем, принявшим облик знакомого человека, кошка или кот — рыцарем-оборотнем или преступной красавицей, убившей собственного мужа. Полузабытые надорские страхи оживали, как оживают по весне змеи и жабы. Когда-то слышанные истории казались достоверными, а в темнеющей степи таился кто-то ужасный и всесильный.
Чужой помогает своим избранникам. Если человек преступает грань, отделяющую малое зло от великого, он после смерти избегает Первого Суда. Закатные твари бродят по земле, меняя обличия. Они боятся лишь эсператистской молитвы, но Франциск Оллар разрушил аббатства, изгнал монахов и священников, запретил носить Эсперы… Дик был тайно посвящен в эсператизм, но его Звезда осталась в Надоре, а слова молитвы, как назло, вы летели из головы. Юноша помнил лишь самое начало: «Создателю Всего Сущего, в смирении и трепете ожидаем тя…»
Дальше в памяти был провал, а искаженные или неправильно произнесенные слова «Создателю» привлекают слуг Леворукого, как пролитая кровь привлекает хищных рыб южных морей.
Дик застыл в седле, боясь не то что шевелиться, но даже дышать. По спине тек холодный пот, сердце бешено колотилось, а глаза не могли оторваться от кровавой полосы, в которую превратился горизонт. Страх всадника передался и Соне, кобылица дрожала мелкой дрожью, даже не пытаясь дотянуться до травы, а потом на них выскочило что-то светлое и большое. Святой Алан, Лово!
Сона всхрапнула и попятилась, собака вильнула обрубком хвоста и задрала морду, но не залаяла. Радость, охватившая было Дика, уступила место еще большему ужасу. Это не Лово, это слуга Леворукого! Сегодня убили слишком многих, их кровь притянула к себе закатных тварей…
— Отыскался, жабу их соловей!
Прекрасней этих слов Ричард Окделл не слыхал в своей жизни ничего. Лово и впрямь был Лово, с ним был Клаус, а за ним маячило человек пятнадцать адуанов. Юноша нервно сглотнул, пережитый ужас требовал выхода, все равно какого.
— Как ты разговариваешь с герцогом Окделлом?!
— Да как пало, так и говорю. Я тебе, барчук хренов, по роже не смазал, только чтоб парни не видели, как я оруженосца монсеньора луплю.
— Да неужели? - Дик подъехал вплотную. Накопленный страх выгорел в ярость, как порох выгорает в газ, рвущий скалы и плюющий свинцом в слабую людскую плоть. Что-то с тихим, еле слышным звоном лопнуло в небесах - и Дик почувствовал невыносимую, невыразимую свободу, как тогда, когда он в "Руке удачи" бил Канделябра канделябром. — А ты не стесняйся, ты попробуй отлупи. У меня с утра чешутся руки.
— Ох, смотрите, барчук, на накликайте, - с угрозой произнес адуан.
— Сам ты барчук! - Дик ткнул кому-то поводья и соскользнул с Соны. - Слезайте, господин скороспелый полковник. Слезайте с коня! Или вы боитесь, что барчук помнет вам нос?
— Кулачной забавы, значит, желаете? - Клаус хмыкнул и соскочил с коня. - Ну раз желаете, так отчего ж нет. Мы здесь это дело любим. Завсегда и с дорогой душой.
Оба сбросили камзолы и отстегнули пояса с оружием. Клаус сел на траву и разулся, Дик последовал его примеру. По правде говоря, хотя кулачный бой или попросту "бочка", в Надоре был любимой забавой простонароья и мелкого дворянства, матушка и Эйвон всячески оберегали потомка Алана святого о такой мужичьей забавы. Ну и оберегли, о чем Дик сейчас слегка сожалел - не удастся как следует разукрасить выскочку. Он знал, что поражение неминуемо, что здоровенный адуан сейчас наставит ему синяков и хорошо, если не поломает ребра. Но как раз это ему было совершенно все равно.
— Ба, - сказал он, чтобы разозлить пограничника. - Как это вы, полковник, забыли снять с убитого сапоги? Экое упущение...
— Вы болтать будете, или бить, ваше герцогское величие? - усмехнулся Клаус. Дик влепил по этой усмешке и отскочил назад прежде чем адуан достал его. Брызнула кровь - но полковник только облизнулся и продолжал ждать в боевой позиции, прикрывая кулаками голову, а локтями - бока.
Дик вдруг понял, что это как фехтование - только вместо шпаги собственные руки, и можно использовать сразу две. Например, обмануть противника движением левой, а когда он будет отбивать - нанести удар "в разрез", как говаривал капитан Рут. Дик попал "в разрез", под ребра - но на адуана это не подействовало. Здоровенный дьявол, колотить его было все равно что лупасить дерево. А вот если он врежет... - Дик пропустил кулак над собой, и тут что-то вроде пушечного ядра влетело ему под вздох, и варастийская степь, накренившись, ушла из-под ног.
Дик лежал на боку, хватая воздух, а Клаус, сидя над ним на корточках, трепал его по плечу.
— Для новичка нехудо, барич. Вертитесь ловко - только приемов не знаете, и того... заматереть вам надо бы, а то весу в вас вовсе нет. Бьете метко, но слабенько. Жена меня и то сильней прихватывает, - по кругу адуанов пронесся смешок. - Ну, обувайтесь и поехали.
Запад совсем погас, и ночь окончательно завладела Варастой. Откуда-то сбоку раздался дикий скрежещущий вопль, но таможенник не обратил на него никакого внимания. Видимо, это орало какое-то животное. Теперь Дику было стыдно пережитого ужаса. Ему вообще было стыдно.

До самого лагеря Коннер не проронил ни слова. Они ехали по черной неуютной степи под насмешливыми звездами и молчали. Все — тьма, вспыхивающие на горизонте синие искры, запах полыни, плавная рысь Соны — в точности повторяло прошлую ночь, отчего Дику стало вовсе тошно. Юноша никогда еще так себя не презирал. Надо ж было так опозориться. Дик понимал, что без Клауса и Лово он бы сейчас трясся от страха в черной степи. Ярость прошла, юноша искоса поглядывал на адуана, понимая, что должен попросить прощения, но раскаяние никак не могло справиться с гордостью. Когда вдалеке вспыхнули лагерные костры. Дик, наконец, решился.
— Господин полковник, я должен принести вам свои извинения.
— Ерунда, — махнул лапищей Клаус, — с кем не бывает. На висельников смотреть и впрямь невелика радость, только с седунами, жабу их соловей, по-людски нельзя.
— Я… Я не только из-за них.
— Оно и понятно, — пробасил Коннер, — покойника с вами я частенько видел. Только, ты уж прости, сударь, от таких друзей лучше подале быть. Сам потонет и других за собой потянет.
Дик вздохнул. Он слишком устал для ссоры, но согласиться с тем, что говорил варастиец, не мог. Оскар Феншо был хорошим другом и замечательным человеком. Ворон с ним поступил подло и жестоко, но что может понимать мужлан, у которого в голове только его распрекрасная Вараста?
Впрочем, - Дик вспомнил эра Штанцлера с его распрекрасной Талигойей... мужики и дворяне слепы одинаково, и к тому же... Дик даже засмеялся беззвучно пришедшей в голову мысли: для отпрыска дома Скал разница в происхождении между этим адуаном и Штанцлером, или между Штанцлером и Олларом, исчезающе мала. Наверное, именно поэтому Ворон и позволяет мужикам такое панибратство - ведь королю, который по происхождению ненамного выше этого Клауса, а по людским качествам, скажем прямо, сильно ему уступает, Алва каняется как сюзерену. Когда приходится кланяться такому королю, здороваться за руку с мужиком - или драться с ним на кулаках - не более чем забавно. И отличный способ дразнить навозников, кичащихся своими куцыми родословными - ставить мужичье с ними на одну доску... Дик улыбнулся Коннору.
— Господин полковник, вас послал монсеньор?
— Нет, — Ричарду показалось, что таможенник развеселился, — тилерист с валерисгом. Да я и без них бы поехал — не бросать же тебя было. Башня, положим, тебя б не сожрала, а вот ызарги запросто…
Значит, не Рокэ! Значит, к эру можно и не идти, по крайней мере сразу. С Савиньяком и Вейзелем объясняться легче — они свои, особенно Савиньяк.
Обоих генералов Дик заприметил у первою же костра, и юноша понял, что дожидались именно их. Так и оказалось, но никакого удовольствия от собственной проницательности Ричард Окделл не получил.
— Слава Создателю, — в голосе Савиньяка послышалось нескрываемое облегчение, — нашелся! Коннер, вам цены нет!
— Не мне, Лово, — пожал плечами адуан, — забирайте вашего барчука, а я пойду конями займусь.
— Спасибо, полковник, — с достоинством произнес Зейзель, — мы вам очень обязаны. Создатель, а что с вашим лицом?
— Так, позабавились маленько. Любопытно мне стало, как в Надоре на кулачках дерутся, ну а барич любопытствовали насчет Варасты. Беды-то, — махнул ручищей Клаус, — по-нашему, по-простому так веселей, чем друг в друге дырки ковырять.
Дик стиснул кулаки, но промолчал. Он и так повел себя как глупый мальчишка. Ничего более нелепого, чем очертя голову удрать в степь, нельзя было и придумать.
— Господин генерал, — юноша очень надеялся, что голос у него не дрожит, — я нарушил присягу и готов понесли наказанье.
— Замолчите, — прикрикнул Савиньяк, — не знаю, что решит Алва, но я б тебя точно пристрелил. Нашел время.
— Не горячитесь, Эмиль, — тихо сказал Вейзель. — Мы с вами сами были на волосок от этого. Ричард молод, а покойный Оскар был его другом.
— Ладно, — махнул рукой брат Арно, — что делать будем?
— Алва с Дьегарроном?
— Насколько я понял, да. И Шеманталь там же.
— Что ж, идемте к нему все вместе.
— Мужественное решение. — Эмиль натянуто засмеялся. — Булем надеяться, сегодня Проэмперадор всех, кого хотел, уже убил.
Это была шутка, но Дику стало зябко. Юноша быстро взглянул на Савиньяка и понял, что тому тоже не по себе.
Палатка маршала была освещена. У входа стояли кэналлийпы, один из которых, завидев гостей, скрылся внутри и тотчас же вернулся. Солдаты раздвинули копья. Дик невольно придвинулся к Савиньяку, брат Арно и ответ подмигнул, и они вошли.
Внутри мирно горели свечи, на походном столике красовалась фляга с касерой и лежали походные лепешки. Рокэ в расстегнутой черной рубашке вертел в руке полупустой стакан, напротив маршала расположился неизбежный Бонифаций, третьим был Жан Шеманталь, четвертым — маркиз Дьегаррон, осунувшийся, с лихорадочно горящими глазами.
— Господин Проэмперадор… — начал Курт Вейзель, но Рокэ лишь махнул рукой.
— Вы удивительно вовремя. Я как раз собрался за вами посылать…
Ноги у Ричарда отчего-то приросли к земле, Савиньяк взял оруженосца за локоть и буквально подтащил к столу. Вейзель, набычившись, шел рядом. Рокэ какое-то время задумчиво созерцал всю троицу, затем отхлебнул касеры и осведомился:
— Ну, как, юноша, полюбовались закатом? Ом сегодня был особенно красным, не правда ли?
— Я видел башню, — отчего-то сообщил Дик…
— Чепуха, — торопливо сказал Шеманталь, — не слушайте его, монсеньор, нет тут никакой башни и не было никогда. Морок это.
— Разбирайте стаканы, господа, и садитесь. — Рокэ был настроен на удивление миролюбиво, если б не его предыдущий вопрос, можно было подумать, что бегства оруженосца он просто не заметил. — Ричард, будьте так любезны, поделитесь своими вечерними впечатлениями. Что собой представляло запавшее вам в душу сооружение?
— Ну… — Дик немного замялся, опасаясь подвоха, но, похоже, Алву и впрямь неизвестная башня занимала сильней, чем выходка оруженосца. — Я не очень хорошо рассмотрел. Темнело уже, небо красным было, на нем словно бы черный столб, над ним — солнце, такое, что смотреть можно. И еще птицы кружили, а потом солнце зашло, и все исчезло…
— Молва людская носит слухи, как ветер пыль, — негромко сказал Бонифаций. — Сам я этой башни не видел, но что-то наверняка есть. Видят ее часто и в разных местах, но рассказывают одинаково. Появляется в степи эдакий, прости Создатель, черный столб, а на верхушке то — солнце, то — луна, то — звезда, и всякий раз словно бы в крови.
— В пустынях и степях, — негромко сказал Дьегаррон. — часто возникают миражи. Я, когда был в Багряных землях, сам видел призрачный город, а варастийские степи не так уж сильно отличаются от морискийских. С другой стороны…
— Вы бы помолчали. Хорхе, — перебил кэналлийца Вейзель, — с вашей раной нужно лежать.
— Некогда мне лежать, — покачал головой маркиз и поморщился от боли. — Закатные твари, забыл, о чем хотел сказать.
— Вы говорили о видениях обманчивых, — подсказал Бонифаций.
— Легенда об исчезающей башне могла попасть в Варасту из Придды или Эпинэ, — внес свою лепту Вейзель. — Здесь много потомков переселенцев из центральных графств, они привезли с собой не только имена, но и сказки.
— Ну отчего ж сказки? — заметил Рокэ Алва, разливая касеру. — Такая башня и в самом деле существует, но ведет себя смирно, в чем я и убедился, когда ездил в Гальтару.
— Я тоже припоминаю, — Савиньяк передал стакан Вейзелю, — мне приходилось читать и про Кольца Гальтары, и про башню Беньяска, но желания посетить те благословенные края у меня не возникло.
— Мне было скучно, — чуть ли не извиняющимся тоном объяснил Алва, — война закончилась, делать было нечего. Думаю, мне попалась та же книга, что и вам. Эмиль. Жуткое старье, но, как ни странно, древний бездельник почти не наврал.
— Это как же? — Шеманталь не мог скрыть удивления. — Стало быть, вы эту проклятую штуковину видели?
— И даже трогал. — Рокэ снял одно из своих многочисленных колец и принялся рассматривать камень. — Ничего особенного. Камень как камень.
— А чего она тогда гуляет? — с подозрением спросил адуан. — И чего у нас делает? Где Гальтара, а где — мы…
— В книге написано, — вспомнил Савиньяк, — что сначала башен было четыре, по одной в каждой из земель Золотой Империи. Затем три из них куда-то делись, а одна уцелела.
— То, что видят в Варасте, Эпинэ и Придде, — Рокэ вновь надел кольцо на палец, — скорее всею миражи, вроде тех, о которых говорил генерал Вейзель. Сьентифики объясняют сей феномен тем, что мировой эфир обладает способностью запоминать тела, которые длительное время обтекает. Сам предмет может исчезнуть, но память о нем остается, и когда возникают благоприятные условия, чаще всего это бывает в вечерние и утренние часы, мы видим отблески того, что некогда существовало. Эфир текуч, поэтому видения возникают то здесь, то там, но всегда в относительной близости от места, где некогда находились реальные предметы.
— «Воистину человек глубже омута речного, и никому не ведомо, что скрывают сии глубины», — изрек Бонифаций, созерцая пустой кубок.
— Действительно, Рокэ, — поддержат епископа Курт Вейзель, — никогда не думал, что вас интересуют подобные вещи.
— Я уже сказал, — сверкнул глазами Алва, — мне было скучно, потому что не было войны, а сейчас она есть, так что нам есть что обсудить и без гуляющих развалин. Надеюсь, вы понимаете, что наша тактика должна измениться?
— Разумеется, — кивнул Савиньяк, — вы исходите из того, что теперь бириссцы оставят поселян в покое и будут мстить нам и только нам?
— Нет, — засмеялся Рокэ. — я исхожу из того, что мстить будут бириссцам. И я даже знаю, кто.

* * *

Звезды кружили по светлеющему небу и друг за другом гасли, и только пропасти оставались черными...
Адуан принялся взахлеб вспоминать подробности ночного сражения. Дик слушал внимательно — в Олларии его будут расспрашивать о взятии Барсовых Врат, не признаваться же, что он ничего толком не увидел, хотя атаку козлов он и не мог видеть — скалолазы и бакраны ударили в разных местах.
Теперь Ричард знал, почему они выжидали, и чем в это время занимался Клаус. Таможенник натаскивал бакранов, бакраны натаскивали козлов, а Рокэ с Вейзелем думали, как сделать мины и приладить на спину рогатым смертникам, превратив их в живой таран. Думали, и придумали, и сделали. Но этого было мало! Ворон решил превратить козлов и их всадников в закатных тварей!
— То-то смеху было, — распинался таможенник. — Седуны, те, что тропку стерегли, как их завидели, чисто закаменели. И то сказать, закаменеешь, когда на тебя из темноты такое скачет. А Прымпердор еще велел бакранам крылья нацепить, а морды и руки сажей вымазать, ну и страх получился! Вроде как одежка есть, а внутри — пустота да еще крылья эти и короны на бошки. Мы сами, как их размалевали, значить, да глянули, что вышло, спужались. Ну, короче, снарядили мы козлов и всадников ихних, они верхней тропкой и рванули. Седуны-то ее от пеших стерегли, конь-то там не пройдет, а козлы поскакали, прямо мое почтение. Люди, те б по одному спускались, да медленно, их бы всех почикали, ну а супротив козлиной кавалерии защитнички не сдюжили. Ну, короче, стоптали наши заставу и к стене! И пошла потеха. Всадники кого рубают, кого топчут, но все больше бомбами да гранатами, и не простыми, а хитрыми — монсеньор придумал! Простая граната, она что — ну, потрещит маленько, попрыгает, рванет — и все, а монсеньор дотумкал в нее заряд пихать. Промасленную паклю обсыплешь медными опилками, кусок серы внутрь и готово! Первая граната рванет, и тут из нее вторая выскакнет. Жуть! А смеху-то было, пока мы козопасов отучили взрывов бояться. Козлов ей-ей проще было натаскать, а эти чуть что — кверху задом и все своего Бакру, Великого Козла то бишь, кличут. Нуда ничего, за месяц пообвыкли, а потом и вовсе во вкус вошли. Они вообще ничего, бакраны-то, затюканные токмо были, ну да теперь на седунах оттопчутся в лучшем виде.
— Ворота, значит, козлы взорвали?
— Они. Приучили пятерых козлищ на ворота кидаться, а те и рады. Им бы только бодаться, а кого или что, без разницы. Других на пушки натаскали, а тех, что под седлом, на пеших. Такая вот у нас, барич, заваруха вышла, ну а что наверху деялось, вам лучше знать. Здорово вы тех. кто на скалах сидел, поснимали, а уж с пушками и вовсе загляденье. Лихо по стене-то шандарахнули да как вовремя! Седуны токмо два раза стрельнули — и все, а гут Савиньяк подошел, и пошла потеха. Тыщ восемь вырубили, не меньше. О, а вот и монсеньор. Ну, барич, бывайте. Если что не так — прощенья просим.
Ворон был поглощен разговором с Вейзелем, ему было не до Дика, но юноша все же подъехал, невольно уловив последнюю фразу:
- Курт, я признаю свою ошибку. Нужно было взять с собой не Ричарда, а Понси. Он бы встал у дерева, посмотрел на Адгемара, тот бы устыдился, покаялся, и война закончилась.
— Рокэ, вы, как всегда, передергиваете.
— Клевета, я передергиваю не всегда, а только в случае необходимости. Доброе утро, юноша. Как вы провели ночь?
— Недурно, - огрызнулся Дик. - Но кажется, я пропустил все самое интересное. Поздравляю монсеньора с успехом козлиного фейерверка.
— Благодарю, юноша, - Алве даже с недосыпу хватало ироии, ну да к этому Дик уже привык. Курт, у нас мало времени, так что поторопитесь со сборами.
— Я не стану этого делать, — твердо заявил генерал.
— Хорошо, — медленно произнес Ворон, — тогда я это сделаю сам.
— Вы? — Вейзель с силой сжал поводья.
— Закатные твари, вас это удивляет? Я знаю минное дело не хуже вашего.
Ну конечно же, с раздражением подумал Дик. Все-то мы знаем, везле-то мы побывали. А собственного отца он учил детей делать?
Дик вообразил себе младенца Алву, иронично пожимающего плечами и говорящего отцу "я умею делать детей не хуже вашего" - и эта картина привела его в несколько лучшее расположение духа. От грез оторвал голос Вейзеля
— Но… Вы не можете быть сразу в двух местах.
— Правильно, не могу, поэтому с армией останетесь вы. Нам нужно время, шести дней достаточно.
— Это немыслимо! Шесть тысяч против ста!
— Нужно — значит, мыслимо. — Голос Рокэ стал сухим и жестким. — Ваше дело задержать Лиса у Дарамы, побеждать не обязательно.
— Положить наши лучшие полки!
— Так не кладите! Хватит, Курт! — Глаза Ворона неистово полыхнули. — Победу делают из того, что под руки подвернется — хоть из козлиного дерьма, хоть из утопленных младенцев.
— Вы не оставляете мне другого выхода. — Лицо Вейзеля пошло белыми пятнами. — Будь по-вашему, и побери вас Леворукий!
— Возможно, и поберет, но не сегодня и не завтра. С вами, кроме ваших людей, пойдут разведчики Коннера и бакраны.
— Я все подготовлю, — Курт Вейзель справился с собой, — но то, что вы затеяли, — безумие.
— Нет, — резко возразил Проэмперадор, — Это всего лишь старая детская игра. Окделл!
— Да, монсеньор.
— Вы еще не забыли, как играть в "камень, ножницы, бумага"?
Дик несколько удивленно мотнул головой.
— Нет, монсеньор.
— Мне очень нравится это ваш новый стиль: "да, монсеньор, нет, монсеньор". Так и продолжайте, а прочее - от Леворукого, верно, юноша? В азартных играх вам не везет, поглядим, есть ли у вас задатки стратега, - Алва спрятал левую руку за спину. - Камень, ножницы, бумага? Раз, два, три, четыре!
Времени на раздумья посчти не было. От Окделла наверняка будут ждать "камня" - значит, Ворон покажет "бумагу", значит, нужно выбрасывать "ножницы"...
Дик выбросил пальцы "ножницами", Ворон - сжатый кулак.
— Ножницы тупятся о камень. Еще раз, Окделл. Раз, два, три, четыре.
Дик выбросил раскрытую ладонь, Ворон - "ножницы".
— Ножницы режут бумагу. Еще. Раз, два, три, четыре!
"Камень" и "бумага". Вейзель прав: Леворукий побери Рокэ!
— Создатель любит четверицу, не так ли? Раз, два, три, четыре!
Опять "камень" и "бумага". Ричард даже не расстроился.
— Благодарю, Окделл. Вся стратегическая наука, господа, сводится к этой детской игре. А игра - к тому, чтобы постичь ход мысли противника и понять, что он выбросит в следующий момент. Окделл мыслит примерно так: от меня будут ждать "камня", ибо чего еще ждать от Окделла. Значит, противник готовит "бумагу", значит,показывать нужно "ножницы". Ричард, я ошибся.
- Нет, монсеньор, - сказал Дик, хотя ему жгуче хотелось сказать: "Да, вы ошиблись, я выбросил "ножницы" просто от ветра головы".
- Следующий ход Окделла угадать было проще: В этой игре каждый последующий ход угадать проще, чем предыдущий. Выбрасывать "камень" по-прежнему не хотелось, "ножницы" уже были, остается "бумага" и нет времени сообразить, что выбирать единственный вариант никак нельзя. А дальше, Окделл, вы немножко разгорячились - так или не так? - и все-таки решили показать фамильный характер, то есть "камень". И лишь на четвертом ходу принялись немного думать, и сообразили, что наилучшим ходом будет повторение предыдущего.
Дик покраснел.
- Вы жаловались, что я не наставляю вас в науке стратегии, - доверительно сказал Рокэ. - И меня, как видите, замучила совесть.
- Вы хотите сказать, что обыграть Адгемара будет так же легко, как этого мальчика? - фыркнул Вейзель.
- Легче, - зесмеялся Рокэ. - Задатки Окделла еще не совсем убиты воспитанием и опытом. А из Адгемара за долгие годы занятия политикой стратег выветрился почти вконец. Он знает о нашей слабости. Он думает, что мы можем выбросить только "бумагу", из которой он вырежет то, что ему нужно.
- А вы знаете, что ему нужно? - нахмурился Вейзель.
- На девять десятых.
- А если вы ошибаетесь?
- Курт, - Алва зевнул, даже не подумав прикрыться рукой. - Вы же сами прекрасно знаете, что происходит, когда командир ошибается в таких вещах. И боитесь ошибиться больше моего. Поэтому поезжайте и сделайте то, что вы делаете безошибочно.
Когда Вейзель скрылся, Алва развернулся к Дикону.
- Раз уж я начал говорить прописями, то вот вам еще одна, Окделл: в учебниках вы найдете совершенно правдивые объяснения, как использовать свои сильные стороны против слабых сторон противника. Если вы не будете дураком, это поможет вам стать средней руки генералом. Но только здесь вы увидите, как против сильных сторон противника можно использовать свои слабости. Если я каким-то чудом состарюсь и мне все надоест - может быть, я тоже напишу учебник. Или вы, Окделл?
Дик поискал достойный ответ.
- Вы сказали - "если", монсеньор? Не "когда"?
- Именно. И чтобы это "если" могло превратиться в "когда" - нам придется хорошо поработать. Ну, бумагу и ножницы мы притащили с собой из Тронко, зато камней... - Алва, усмехаясь, обвел глазами склоны. - Камней здесь более чем достаточно.

(так, тут мы пропускаем бОльшую часть Дарамского сражения, ибо в этой части никакие изменения не нужны)

...Что-то просвистело над головой, врезалось в стоящие неподалеку повозки и взорвалось. Одновременно грохнуло слева и справа. Робер обернулся. Вышка, с которой они недавно спустились, горела, горел в нескольких местах и окружавший лагерь частокол, из-за которого градом сыпались бомбы и ядра. Одно, шипя, упало чуть ли не у ног Робера, тот невольно отскочил, хотя и видел, что перед ним не граната и не бомба. Ядро немного покрутилось на месте и замерло. Оно было небольшим, такими бьют корабельные пушки верхних палуб. Боевой корабль на Дарамском поле?! Бред! Робер бросился к частоколу, вернее, к помосту, на котором были установлены орудия. Оттуда открывалась поразительная, но очень неприятная картина. У Алвы все-таки была передвижная артиллерия, и как же она не походила на то, что подразумевалось под этим словом!

Огромных пушек, которые с трудом волокут несколько пар быков или тяжеловозов, не было и в помине. По полю двигались легкие пароконные запряжки с небольшими орудиями, более всего действительно напоминавшими корабельные трех- и четырехфунтовки. Вместо тяжелых деревянных лафетов на маленьких колесиках-катках эти пушки катились на высоких и широких колесах, издали казавшихся легкими и ажурными, но наверняка выкованными из отличной стали. Лафеты тоже были - но небольшие и металлические. Сейчас, сделав залп, редкий строй этих орудий отступал за пределы досягаемости гайифских пушк, установленных в форте.
Теньент-артиллерист скомандовал залп, но грозно засвиставшие ядра не произвели в реденьких рядах противника ни малейшего урона. Испуганные близким взрывом лошади одной из упряжек рванули в сторону, возницы повисли на поводьях - и удержали строй. Навстречу ему уже двигался следующий - а вдоль первого покатила телега, груженная бочками с водой. На верхушке стояли двое с огромными ковшами и плескали на раскаленные орудия. Позиции Алвы заволокло паром.
Водоносы бросились и к гайифским пушкам. К запаху пороховой гари добавилась уксусная вонь. Робер поневоле зажал нос и утер слезящиеся глаза - до сих пор он думал, что в Кагете только кухня не знает в уксусе меры. оказалось, артиллерия тоже. Болваны, неужели они не понимают, что сколько уксуса в воду ни влей - есть предел скорости, с которой может остывать пушка - если этот предел превымсить, она просто треснет! Так, гайифский теньент уже дал в ухо одному неумеренно ретивому поливальщику - отменно. И правильно. Но от этого скорость заряжания не увеличить - а у пушкарей Талига она выше, потому что их пушки меньше и потому что они стреляют в очередь...
Эпине ошеломленно наблюдал, как наискосок от их батареи остановилась упряжка с мортирой. Как коней развернули задом к позиции - а пушку, соответственно жерлом. Выдернули какой-то стопор и опустили лафет "хвостом" на землю, быстро навели на цель, заложили ядро, вставили запал. Создатель, они выехали уже заряженными! Орудьице дрогнуло, над Робером пронесся огненный змей и, словно приветствуя его, грянул гром — рванула бочка с порохом. Раздался крик Ламброса — гайифец требовал заряжать быстрей, еще быстрей! Картечью, болваны! Но Робер уже видел: пока насыплют порох, забьют пыж и забросят картечный снаряд - вражеская мортира успеет выйти из-под огня. Вот стрелки приподнимают лафет, стопор на место, коней по заду и вперед! Волоча мартиру, кони затрусили прочь - и вышли из области досягаемости картечи как раз тогда, когда Ламброс скомандовал: "Огонь!"
Лагерные пушки стреляли честно, но когда они стреляли ядрами, их усилия напоминали охоту за комарами с кувалдой, а когда били картечью - талигойцы просто стреляли ядрами из-за предела досягаемости.
Пушки Ламброса были отлично пристреляны по трем направлениям и установлены вдоль вала с достаточной частотой, чтобы накрывать при необходимости картечью все подходы к лагерю. Но перенацелить их было невозможно: установленные вместе с тяжеленными лафетами, прикрытые с трех сторон насыпными валами для защиты артиллеристов от пуль и осколков, они не поворачивались. "Полководцы всегда готовятся к прошедшей войне" - Алва сказал это после Рекенвахи, и эти слова докатились до Агариса. Адгемар был готов к позапрошлой: его добротные старинные пушки могли смести наступающую армию любой численности, но в том-то и дело, что Алва не наступал. Его артиллеристы просачивались в область поражения в те минуты, когда пушки Ламброса вынужденно молчали, делали залп и отступали. Алва и, видимо, Вейзель, решили посмеяться над правилом, гласящим, что дальнобойность пушки зависит главным образом от размеров: чем большей мощности заряд, тем дальше полет снаряда. Малокалиберные пушки, с виду довольно жалкие, плевались на ту же дальность, что и славные, пусть и несколько устаревшие, гайифские орудия. Это означало - новая, более прочная бронза. И, возможно, - новый, более мощный порох. И наверняка - новый способ заряжания.
Алва, в отличие от них, готовился к будущей войне, и готовился к ней хорошо. Пусть он не знал, где и с кем она случится - но он готовился...
Ламброс получал свои деньги не зря - он пытася что-то противопоставить этой тактике, отдал команду стрелять в очередь, что позволило сократить временнЫе промежутки между залпами - но талигойцы были на шаг впереди. Они постоянно меняли строй, выходя для залпа вперед. Они не подставлялись под картечь. Два или три раза Ламбросу удалось их подловить - итогом были четыре разбитых орудия, с полдесятка убитых лошадей и с десяток погибших артиллеристов - но талигойцы платили сторицей, и Роберт вдруг почувствовал нежданную, непонятную гордость.
Ядра, бомбы и зажигательные снаряды сыпались градом, и противопоставить этому было нечего. Лагерь стремительно превращался в небольшую копию ада — пожар вспыхивал за пожаром, рвались бочки и лагунки с порохом, кричали обожженные лошади и люди. Частокол и ров прикрывали от кавалерии и пехоты, но не от обстрела, впрочем, в частоколе зияли внушительные дыры, а справа от Робера он и вовсе был охвачен огнем.
— Что здесь происходит? — Вынырнувший из огненной круговерти Адгемар почти кричал, но оглушенный Робер с трудом разбирал, что тот говорит, хотя и не по случаю обстрела вспомнил талиг. — У вас сотня пушек, остановите этих мерзавцев!
— Мы делаем все, что возможно в данных условиях, — гайифец, несмотря на бушевавший вокруг ад, оставался подтянутым и спокойным, — но мы ничего не можем противопоставить тактике, избранной противником. Огонь из лагеря малоэффективен. Наши пушки стоят на одном месте и не могут успешно расстреливать движущиеся цели, талигойская пехота и кавалерия слишком далеко, а у противника первоклассные артиллеристы.
— Это не ответ. Вам платят…
— Нам платят, а мы стреляем, — артиллерист был невозмутим, — но сражение проиграно. Тот, кто командует вражеской армией, опередил наше время на сто лет, если не более. Я не сомневаюсь, на его находках будет построена военная наука будущего.
— Да гори он Закатным Пламенем! — взорвался стоящий за плечом дяди Луллак.
— Сгорим мы, — медленно сказал Белый Лис, переходя с талига на кагет, — если ничего не предпримем. Гарижа! — высокий бириссец в багряном, подбитом барсовой шкурой плаще вскинул голову. — Выводи конницу. Уничтожь их запряжки и пушкарей и возвращайся.

* * *

— Юноша, как у вас с тягой к дальним странствиям?
— Монсеньор? Простите…
— Иными словами, не желаете ли вы отправиться с Робером Эпинэ?

Это ловушка или Рокэ шутит? А может, он Ворону просто надоел? Дик, ничего не понимая, уставился на маршала.

— Вы хотите меня отослать?
— Я давно ничего не хочу, — светским тоном сообщил Алва, — кроме вина, женщин и врагов, но вы, если желаете, можете отправляться хоть в Агарис, хоть в Гайифу, хоть к Закатному Пламени.

Святой Алан, Ворон не шутит, он и впрямь его отпускает. Его отъезд не будет изменой. Иноходец — Человек Чести, герой восстания, он должен много знать об отце, обо всех…
Робер не станет смотреть сквозь сына Эгмонта, как будто его нет, не станет задавать непонятные вопросы, издеваться... Он увидит Альдо Ракана, принцессу Матильду, Эсперадора…
Но Ворон побил Робера, вот в чем дело. Побил дважды – а значит, Робер не научит Дика, как бить Ворона.
А ведь ему почти перестало хотеться этого – побить Ворона. Дик вспомнил дарамское поле, жесткую – но ласковую – руку на голове, отцовский жест, о котором Ворон, конечно же, ничего не мог знать – и когда он повторил его, не зная, это было просто как чудо. Как знамение...
Он тогда почти до конца поверил, что Ворон – человек. А потом – Барсово око, погибшие деревни... "Не щадить тех, кому не повезло" – дик сжал кулак под одеялом. Не забыть эти слова. Не забыть, и в должный час о них напомнить.
Но если он поедет с Эпине – он не сможет напомнить о них. Есть только один способ общипать вороньи перья – стать сильнее, умнее, наглее и подлее. Среди Людей Чести этому не выучишься, тут сгодится только школа самого Ворона.

— Что скажете, юноша?

Бумага оборачивает камень...

— Монсеньор, я хочу остаться.

Рокэ пожал плечами и вернулся к таможенникам. Булькнуло и полилось в стаканы вино, засмеялся Клаус, за стенкой палатки сонно фыркнул Моро.

***

...В небе кружила черная птица. Небо было низким, серым и безнадежным, как сама осень, а может, дело было не в небе, а в том, что впереди были зима в Тронко, Жиль, свояченица губернатора со своими туберозами, таможенники, карты, пьяный Рокэ, еще более пьяный Бонифаций и тоска. Враг разбит, Талиг победил, но что с того? Талигойя снова проиграла. Теперь Ричард жалел, что не уехал с Эпинэ, но он ведь не знал, что армия остается на юге, а думал, что они возвращаются в Олларию. В Олларию… Вот и он стал называть столицу придуманной «навозниками» кличкой. Чего удивляться, когда вокруг таможенники и олларианиы. Вейзель, конечно, барон, но тоже не ахти что — в Горной Марке баронов больше, чем крестьян.

Юноша прислушался к разговору, который вели Алва и Вейзель. Так и есть — зимовка, праздники для горожан и солдат, жалованье, награды… А в столицу с донесениями поедут Манрик, Жан и какой-то козопас. Хорошо, хоть без Бонифация обойдется!

Ричард не сомнев

Категория: Пародии | 14.01.2008
Просмотров: 2000 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 5.0/7 |
Всего комментариев: 0
avatar
Залогиньтесь
Поиск
Новости отовсюду
Статистика






Copyright MyCorp © 2017 Сайт управляется системой uCoz