Пятница, 28.07.2017, 02:32
  Фарисеевка...аще не избудет правда ваша паче книжник и фарисей, не внидите в Царствие Небесноe...
Меню сайта
Зал Ольги Чигиринской
Проза [9]
В основном малые формы. Романы см. в ссылках
Публицистика [8]
Очерки и статьи разных лет
Околорецензии [11]
Эссе о книгах и фильмах
Филология [6]
Академическая, популярная и парадоксальная
Переводы [7]
Автор утверждает, что переводит только песни. Но мы-то знаем, что это не так...
Пародии [11]
А также травестии и перепевы
Сегодня
Чтения от Библия-центр

Богослужебные указания
Голосование
Какими версиями "Цитаты из Библии" вы активно пользуетесь?
Всего ответов: 184
200
-->
Друзья сайта

Библиотека святоотеческой литературы

Marco Binetti. Теология, филология, латинский язык.







Библиотека Якова Кротова



Богословский клуб Эсхатос

Главная » Статьи » Зал Ольги Чигиринской » Пародии

Если бы Диком Окделлом была я... (6)
Эпизод 11

Дисклэймер. Персонажи по-прежнему принадлежат сами-знаете-кому, но эпизод, для разнообразия, полностью мой.

Харчевня «Кабан и мост» действительно была у моста, и если не знать, что «кабанами» в Надоре называют мостовые опоры, то можно было долго искать глазами вывеску с кабаном. А на самом деле харчевня получила свое название именно от того, что передняя стена ее была сложена из деревянных «кабанов» моста через Данар, разрушенного после того, как построили новый мост, каменный. После этого расширили и харчевню.

Здесь было дымно, шумно и несколько грязновато. Наль, переступив порог и выпрямившись у низкой притолоки, застыл – он явно полагал, что кузен назначил встречу в заведении почище. А здесь даже на «чистой» половине пахло прогорклым жиром и пауки вполне уютно чувствовали себя под потолком, другую же половину почти целиком занимал длинный стол, вокруг которого топтались в простом танце десятка три мужчин.

Пегги, увидев Наля, хотела было сказать ему, что мест нет – но Дик засвистел ей и замахал руками, и она провела виконта Ларака к угловому столу, каковой являл собой две бочки с приколоченной широкой доской. Сиденьями служили такие же бочки.

- Пегги, - Дик поймал служанку за локоть и сунул ей монетку в корсаж. – Еще два кувшина темного, яичницу с копченым беконом, той моченой травки, что ты приносила в прошлый раз и один поцелуй.

- Ну ты как скажешь, Дикки, - кудрявая служанка фыркнула и исчезла.

- Ну и местечко, - Наль, которого по дороге чуть не сбили танцующие, отдуваясь, умостился за столом. – Что ты здесь делаешь?

- Здесь шумно, - они сидели голова к голове и орать не приходилось. – Значит, нас не подслушают. А еще сюда не пролезет чужой. Видишь, Пегг тебя чуть с порога не завернула?

- А ты не чужой здесь?

- Недели три как свой.

Наль поглядел на кузена. Да, тот действительно казался своим здесь – в потертом замшевом камзоле, в свободной рубахе, ворот которой не стягивали ни пуговицы, ни шнуровка, ни модный шейный платок, с заткнутым за пояс беретом – он выглядел молоденьким обедневшим дворянином, который приехал в столицу ловить удачу. Только шпага отличала его от студентов и цеховых подмастерьев.

Ловко уворачиваясь от танцоров, кудрявая Пегги прошмыгнула к их столу и поставила две огромные кружки с темным пенным питьем, и Дик повернулся к ней.

– Бекон и поцелуй, красавица.

- Поцелуй можно сейчас. Бекон потом, - Пегги захихикала. Дик привстал, обхватил ее рукой за талию и прижался губами к губам. Служанка оттолкнула его – но игриво, без злости, - снова хихикнула и убежала.

- Ты пьешь пиво? – удивился Наль. – Как бергер?

- Бергеры, - фыркнул Дикон, - умеют делать только светлое пиво. А я пью темное. Как истинный надорец.

- Кажется, здесь все надорцы, - кузен обвел глазами зал.

- В столице много наших, - Дик приложился к кружке, потом стер пену из-под носа. – Приходят на заработки, многие так и остаются. Половина родилась здесь и Надора уже не знает. Этот квартал от Данара аж до улицы Скобарей заселяют одни надорцы. Плотники, каменщики, жестянщики, всякие ремесленные люди… У нас бедная земля, Наль. Кэналлоа платит налоги своими герцогами, Надор – своими простолюдинами.

Наль тоже пригубил пиво.

- Н-неплохо… неуверенно сказал он.

- Что? – возмутился Дик. – Неплохо? Да просто божественно! Чувствуешь привкус дыма? Солод коптят после того, как он пророс. Бергеры добавляют жженый сахар – разве эт о дело?

- И давно ты… разбираешься в пиве?

- Каждый истинный надорец познает вкус пива как только его отлучают от груди, - Дик скорчил чопорную рожу, потом выдохнул. – Это вкусно, дешево и… Алва ничегошеньки не понимает в пиве.

- Я тоже, - признался Наль.

- Вот видишь. Хоть в чем-то ты сравнялся с Алвой. А я, - Дик сделал жест кружкой, - превзошел.

Снова пришла Пегги – на этот раз со сковородкой яичницы. Наль с сомнением ковырнул вилкой ломтик бекона.

- Это вкусно, - сказал Дик. – А я голоден.

Танцоры, видимо, притомились. Музыка стихла, и Дику пришлось понизить голос.

- В Октавианскую ночь ты привел к нам гостей. Я имею в виду не Оноре. А тех, кто искал его.

- Я… - Наль задохнулся. – Дик, я никогда…

- Я не сказал, что ты нарочно. Но ты увалень, Наль, и не смотришь, кто и что у тебя за спиной. За тобой следили. Черноленточники попытались вломиться в дом Алвы.

- Извини.

- Я не за извинениями тебя позвал. Пей пиво, Наль. Мы просто пьем пиво и болтаем. Меня хотят убить.

- Кхх-хто? – Наль поперхнулся и Дику пришлось постучать его по спине.

- Сейчас я тебе все скажу, что я думаю. Не спеши. Помнишь, что было год назад, когда мы возвращались из «Шпоры»? И что случилось, когда мы вернулись с войны?

- А разве… - у толстого кузена побелел кончик носа, - стреляли не в эра Рокэ?

- Нет. Стреляли и попали в меня. Если бы не щит – мне конец. Все думают, что в Рокэ. Кому нужен сопливый Окделл, когда рядом Первый Маршал.

- Это Дорак, - уверенно сказал Наль.

- Я тоже так думал. Нет, Реджинальд. Дорак меня бы уже давно убил. И он не рисковал бы жизнью Алвы. Пуля рикошетом попала в Моро – а если бы во всадника? Поп тут ни при чем.

- А кто?

- Подумай. Кому отойдет майорат, если меня убьют?

- Мне, но… Ричард…

- Я знаю, что это не ты, Наль. Но тебя убить еще проще, чем меня – и лучше даже не убить, а обвинить в убийстве. Смотри как ловко: меня режут черноленточники, а тебя обвиняют в том, что ты их навел. Свидетелей – куча.

- Я не понимаю, кому это нужно… Нам наследует…

- Неважно, кто. Надора им не видать как своих ушей, потому что найдутся другие охотники. Те, кто может сделать Надор богатым в одночасье.

- Как? – не понял Наль. Дик поднял глаза к закопченному потолку и застонал.

- М-м-м! Да скостив половину налогов! Дорогой кузен, вы часом не знаете никого, имеющего такую власть? Знающего ваши привычки и вкусы? Рыжего? На букву М?

- Но это… - Наль так взмахнул руками, что едва не спихнул кружку со стола. – Этого быть не может!

- Почему?

- Потому что… тессорий…

- Жадная свинья? – приподнял брови Дик. – Так ведь и я о том же. Он свою матушку морискам бы продал, только покупателя не сыскал.

- Не надо так! – жалобно воскликнул Наль. – Так сразу... без доказательств… это нельзя!

- Доказательства, - Дик сгреб увальня за ворот, безжалостно сминая крахмальные складки, - ты ему сам дашь. На дыбе. Признаешься и как стрелка нанимал, и как Колиньяра натравливал… Наль, у меня не так много кузенов, чтобы ими разбрасываться!

Дик ослабил хватку и виконт Ларак хлопнулся на свою бочку.

- Чего ты хочешь?

- Чтобы ты удрал. В Надор, а лучше... Чем дальше, тем лучше.

- В Багряные Земли? – грустно улыбнулся Наль.

- Неплохая мысль.

- А ты?

- А от меня бы поотстали Манрики – и тогда мне легче было бы выследить второго. Понимаешь, - Дик прыснул, - их больше одного. Ты не пьешь? – дай мне.

- Кого больше одного? – не понял Наль. – Манриков?

- Ну какой же ты тупой. Манриков – это само собой. Без этого никак. Но убийц – их тоже двое. Один – Манрик. Второй – хитрее.

- Кто?

- Да как же я узнаю, если ты будешь здесь вертеться?

- Дик, тебе нельзя столько пить. Ты уже много выпил, а сегодня нужно пойти к эру Штанцлеру… Ты не можешь с ним говорить в таком виде!

- Могу, - Дик стукнул пустой кружкой по столу. – Хочу. И буду.

- По-моему, ты… немножко переволновался.

- Ох, какие мы вежливые, Наль. Умереть – не встать. Скажи что думаешь: я спятил. Только кошки с две я спятил. Хотел бы я в самом деле свихнуться – от меня бы все наконец-то отстали. Но нет. Не выходит. Остается только напиваться. Не волнуйся, Наль. От пива быстро хмелеют и быстро трезвеют. Пока я дойду до эра Штанцлера, у меня будет ясная голова. А жаль.

Он забрал кружку кузена и отпил сразу треть.

- Зря ты не пьешь пива. Хорошее пиво лучше плохого вина. Твое здоровье, Наль.

В большом зале снова послышалась музыка и слаженный грохот каблуков: там танцевали.

- У них что, праздник какой-то? – Наль выглянул в щель.

- Вроде того, - Дик выпил еще. – Поминки.

- Поминки?!! – глаза Наля стали вдвое больше.

- Угу. Цех оружейников. В Октавианскую ночь погибло много наших, Наль. Люди обрадовались, что эсператистов гонять перестанут. Головы подняли – а тут их и… - Дик с силой ударил ладонью по столу.

Наль кивнул. Среди надорцев было много тайных эсператистов. Не то чтобы жители этой провинции отличались истинным благочестием – просто эра Алана любили, а Франциск начал свое правление с того, что срубил ему голову. Может быть, и хороший способ удержать власть, но куда как скверный, если нужно завоевать любовь новых подданных. Так что олларианских священников там встретили бы в пики, даже будь они ангелами во плоти. А они не были.

К тому же надорцы – упрямый народ. Они могут вдребезги ссориться со священниками и не ходить по праздникам в церковь – но только они сами согласны решать, в какую церковь им не ходить.

- Дорак ответит за это, - тихо сказал Наль. – Когда-нибудь.

- Когда-нибудь он ответит за все, - кивнул Дик. – Но это не Дорак. То есть… не только Дорак.

- Ты его защищаешь?

- Если бы он горел, я бы на него и не помочился, - Дик сплюнул сквозь зубы на земляной пол. – Но это не он. Иначе, Алва бы пальцем не шевельнул, чтоб защитить людей.

- Вот как… - Наль сглотнул. – А я почти начал думать…

- Зря, - перебил его Дик. – Начинать думать – опасное занятие. Пока я не начинал – был счастливым дураком. А как начал - так хоть не просыхай, так паршиво кругом.

- Но ты говорил… что он хороший человек.

- Хороший, - Дик опустошил кружку. – Когда спит. Или когда выпьет. А во все остальное время не может он быть хорошим. Не разрешает себе. И правильно делает: на хороших воду возят. Вон Вейзель хороший человек – плакал, не хотел озеро взрывать. Ну и войны бы он не выиграл. А Алва его прижал как следует – он и взорвал. Перетопил тысяч пять людей, как котят, ни своих, ни чужих не разбирая. Но войну выиграл и теперь – герой. Ну что ты смотришь на меня, как теленок? Да, так эту войну и выиграли. Запиши себе куда-нибудь: победу делают хоть из козьего дерьма, хоть из утопленных младенцев. Высказывание великого Рокэ Алвы.

- Я думаю... – Наль поднялся. - ...нам пора.

Но выйти из "чистой" комнаты было не так просто: нужно было либо искусно прошмыгнуть между танцующими, либо дождаться конца песни.

- Надорские поминки, - улыбнулся Дик. – Наль, ты знаешь, чем надорская свадьба отличается от надорских похорон? На похоронах один человек не пьет и не танцует!

- В первый раз слышу.

- Я тоже только недавно узнал. Проклятье. Что мы знали о Надоре? О народе? Кого из нас растили?

- Все равно, - Наль покачал головой, окидывая взглядом зал. – Веселиться и плясать не поминках... это ужасно.

- Нет! – Дик грохнул кулаком в стену, и музыканты от неожиданности опустили смычки и флейты. – Нет, это прекрасно! Это значит, что смерть не имеет над нами власти! Что никто не заставит нас выть! Что мы верим в то, что еще будет встреча! Мы будем петь!

- Отменно сказано, Дикки! – крикнул какой-то молодой оружейник. – Давай, пой!

Окделл одним прыжком взлетел на бочку-стол. Его голос обладал лишь одним несомненным достоинством: он был громким. Но вот уж этого было не отнять.

Придворный патриот, слово дай, слово дай!
Придворный патриот, слово дай!
Придворный патриот,
Что лжив твой черный рот –
Услышит весь народ,
Так и знай, так и знай!
Услышит весь народ,
Так и знай!

Наль опять выпучил глаза и побелел. В любом из надорских городов за эту повстанческую песню времен Гонта певцов – а за Диком потянулись все, как один - немедленно бы арестовали. Но то ли шпики Олларии плохо знали повстанческие песни, то ли их здесь быстро вскрывали и выпроваживали – на памяти Дика "Патриот" исполнялся здесь уже раз в четвертый, и никогда никому ничего не было.

Законы пишет Бог не пером, не пером,
Законы пишет Бог не пером!
Проводит сталь клинка
И крепкая рука
Границу между злом и добром,
И добром,
Границу между злом и добром!

В старые времена, говорят, пели "Притворный патриот" – но сегодня "Придворный звучало лучше, и Дик упирал на "д".

А кто нам воевать разрешил, разрешил?
А кто нам воевать разрешил?
А тот нам разрешил,
Кто край наш разорил,
Родителей с детьми погубил, погубил...

- Зачем ты это сделал? – напустился на него Наль, когда он допел и под общие одобрительные крики соскочил с бочонка. – Что я скажу эру кансилльеру? Герцог Окделл, Повелитель Скал, стоя, на бочке, веселил чернь песнями – а я молча на это глазел?!
В тишине, повисшей так внезапно, его слова – "Герцог Окделл, Повелитель Скал" – прозвучали как колокол в тихий ясный день. Все проболжали смотреть на Дика – но теперь уже так, словно перед ними был то ли ангел, пришедший из Рассветных Садов, то ли сам Леворукий. "Герцог... герцог..." – прошелестело по харчевне. Кто-то поклонился. Кто-то обалдело хлопал глазами, не понимая, в чем дело.

Дик, мгновенно побелевший и протрезвевший, медленно повернулся к кузену.

- На-аль... – простонал он. - Ты толстозадый деревянный чурбан, Наль. Ты понимаешь... Ты... ты всё, всё мне испортил...

Эпизод... не помню уже, какой

Нельзя сказать, что юношу предстоящий визит радовал. Он любил эра Августа, но разговор обещал стать трудным. Почему-то ему казалось, что он заранее знает весь разговор наперед.

Если бы не октавианская ночь, Ричард был бы уверен, что с него спросят за Надор, но неужели сейчас у кансилльера Талига есть время для чужих ссор? Мерзкий голосок шептал, что Ричард Окделл не обязан ходить к Августу Штанцлеру. Кансилльер не вправе приказывать оруженосцу Первого маршала, тем более таким тоном… В конце концов он уже взрослый, и хватит его отчитывать, как унара. Он глава дома, он единственный мужчина в семье, и матери пора бы это понять. Айри он все равно заберет, он обещал. Рокэ добудет приглашение ко двору, и все будет в порядке. Надо будет напомнить… Или попросить Эмиля? До особняка Штанцлеров черноленточники не добрались, но Ричарду при виде массивного серого дома стало неуютно. Слуга в зеленом и сером поклонился и проводил гостя в знакомый кабинет. Эр кивнул юноше, выглядел старик неважно, можно сказать, плохо.

— Братья Ариго заключены в Багерлее, — Штанцлер взглянул Ричарду в глаза. — По обвинению в государственной измене.

— Когда? — Братья Катари арестованы, а она?! — А Ее Величество?

— Маршал Ги и его брат Иорам взяты под стражу сегодня утром на Тайном Совете. Ее Величество на свободе по крайней мере, я на это очень надеюсь. Ричард, ты заходил в особняк Ариго?

Кансилльер не спросил когда, но юноша понял. — Нет…

— А кто заходил? Постарайся припомнить, это очень важно.

— Ну… двери были взломаны. Значит, там кто-то побывал до нас. Сначала зашли солдаты, никого не нашли… Сказали, что горят лестницы и наверх не подняться.

— В доме точно не было чужих?

— Вроде не было, но я сам не смотрел. Потом эр… Монсеньор залез на балкон и в окно. Мы стояли, ждали… Монсеньор вернулся, у него была клетка с вороном.

— А еще что-нибудь было?

— Еще? — Ричард нахмурился. — Вроде нет. Нет, не было.

— Он был в мундире? Дик покачал головой:

— В рубашке… Он даже сапоги снял, чтоб легче лезть было.

— Дикон, ты можешь поклясться, что он ничего НЕ вынес из дома, кроме клетки?

— Большого не выносил. — Дик задумался, вспоминая то проклятое утро. — Но… У него рубашка на груди топорщилась. Эр Рокэ что-то сунул за пазуху, это точно!

— Дело плохо, Дикон, — кансилльер встал, подошел к бюро, открыл. Дик не видел, что он там делал, но он узнал запах. Успокоительные капли… После смерти отца надорский лекарь заставлял матушку их пить. Что-то звякнуло, потом еще раз. Эр Август закрыл бюро, вернулся, сел против Дика.

— Лучше, чтобы ты знал правду, хоть это и опасно. Дай мне слово, что сохранишь наш разговор в тайне-В первую очередь от герцога Алвы.

— Но я его оруженосец. Я не могу врать эру…

— Окделл остается Окделлом, — вздохнул Штанцлер, — это — счастье. И это — беда. Делай так, как тебе подсказывает совесть, но помни, что речь идет о свободе и жизни многих людей, и в первую очередь Ее Величества.

Дик дернул углом рта. Леворукий побери, он хочет быть честным не потому что он Окделл, а потому что он решил быть честным с Рокэ! Потому что Рокэ никогда ему не врал!

— Авнир предъявил коменданту Олларии подписанный Дораком открытый лист и приказал не покидать казарм. Килеан — солдат до мозга костей. Он выполнил приказ. Разумеется, знай граф, что за этим последует, он бы не подчинился, но он не знал. Точно так же Людвигу и в голову не пришло усомниться в подлинности письма.

Солдат?! Дик опустил голову и закусил губы, чтоб не сказать этому старому издерганному человеку, что в Сагранне он видел, как себя ведут солдаты, и что ни Савиньяк, ни Вейзель, ни уж тем более Феншо не стали бы сидеть сиднем в казармах, когда режут их сограждан. Надо было выпить сильнее – может, тогда удалось бы лучше держать себя в руках.

— А оно было ненастоящим? – Дик, чтобы потянуть время и немного успокоиться, спросил первую пришедшую в голову глупость.

— Дорак говорит, что его не писал, хотя так просто — набросать несколько строк слегка измененным почерком и объявить о подделке. Как бы то ни было, Килеан поверил и при этом сделал ужасную глупость. Он посоветовал баронессе Капуль-Гизайль покинуть город, намекнув на какую-то опасность. Беднягой двигала ревность, он боялся, что в его отсутствие красавица… Тем более наступали праздники…

- Он намекнул Марианне – и ничего не предпринял, чтобы остановить беспорядки? – слова драли горло, словно он наглотался песочно-едкой пасты для чистки пуговиц и оружия.

— Дикон, только Ворон смеет действовать против воли Дорака! Потому что ему одному такие действия сходят с рук!

Бедняге Феншо самоуправство с рук не сошло, он чуть не погубил людей – но он хотя бы действовал! Почему, почему эр Штанцлер оправдывает это бездарное рыбоглазое дерьмо?

— В довершение всего, Алва нашел в кабинете маршала черновики полученного Килеаном письма.

— Как это? — Дик не поверил собственным ушам. — Не может быть!

— Не может, но есть! Дикон, в том, что Рокэ нашел их в кабинете маршала Ариго, я не сомневаюсь. К сожалению. В довершение всего Ворон обнаружил, что Ариго заблаговременно вывезли ценности. Теперь Килеана-ур-Ломбаха и братьев Ариго обвиняют в том, что они воспользовались болезнью Дорака и подбросили Авниру открытый лист, подтолкнув его к действиям. Но кто, скажи мне, оставляет ТАКИЕ бумаги на виду особенно покидая дом? Если бы письмо сочинил Ги, один или с братом, он бы первым делом сжег черновики.

Все очень верно, очень логично, очень стройно... И что-то не так. Какой-то плесенью несет от этих стройных рассуждений...

— Эр Август… Ну должно же быть объяснение!

— Иорам Ариго признал, что получил подметное письмо. Его предупредили, что особняк подожгут, и он принял меры — вывез вещи и перебрался в королевскую резиденцию. Он поступил глупо, более того, преступно! Брату королевы следовало предупредить Ее Величество и меня, мы бы сумели раскрыть заговор и предотвратили погромы. Иорам этого не сделал и погубил себя, брата и Килеана. Счастье, если беда не коснется сестры…

— Вы… С Ее Величеством что-то случится? – Иорам может провалиться в Закат, но Катари!!!

— Сейчас Дорак и Манрик из глупости Иорама и легковерия Килеана лепят заговор. Если у них получится, королева обречена, да и мы, правду сказать, тоже. Назначение младшего Манрика капитаном личной королевской охраны — дурной знак. У этой семьи, Дикон, чести нет. Даже такой, как у Алва.

Ну, тут они хотя бы не хуже Килеана и братьев Ариго. Знать, знать, что будет резня – и молча спасать барахло! Знать, что резня идет – и молча сидеть в казармах?! Эр Штанцлер, проснитесь, какое уж тут легковерие! Даже если это глупость – то из тех глупостей, за какие вешают! Раскройте глаза, посмотрите, с кем вы связались!

Ричард только и мог, что спросить, где Лионель.

— Лионель теперь комендант Олларии, — с горечью сказал кансилльер, — вместо Килеана.

— Нет худа без добра, - вырвалось у Дика. — Лионель Савиньяк — честный человек.

Ричард осекся и из вежливости добавил:

— Мне жаль графа Килеана, но он оказался плохим комендантом. Лионель не станет слушаться даже Дорака. Разве это плохо?

— Для Олларии хорошо, для Катарины Ариго — плохо, и очень. Дикон, я бы отдал год жизни, да что там, пять лет, чтобы узнать, кто подбросил эти письма в особняк Ги.

"Да кто нашел, тот и подбросил", - Дик в последний миг укусил себя за кончик языка, чтоб не сказать этого вслух. Воспоминание окатило горячей волной: вот Рокэ лезет по стене... Исчезает в окне, уже подернутом алыми отсветами... А вот он появляется – с клеткой в руке и бумагами за пазухой. У него не было времени обыскивать кабинет. Он либо знал, где лежат эти бумаги, либо... да, именно так. На столе – чернильница, в столе – пачка чистых листов... Это в духе Рокэ – куда больше в его духе, чем заранее подбрасывать бумаги, а потом лезть в горящий дом...

Да уж, Рокэ не ждал справедливости с небес – но когда наводил ее по своему разумению сам, действовал молниеносно. Как в Сагранне. Как там говорил Шеманталь – "Раз – и нет Адгемара".

До дика с трудом, как через стекло, доходило журчание речи Штанцлера:

— ...Нет сомнения, все остальное тоже его работа. И смерть детей, и обман Авнира и Килеана, и погромы. Есть старое правило — ищи того, кому преступление выгодно, а случившееся выгодно лишь одному человеку. Но это слишком чудовищно даже для него.

Дик вздохнул. Дорака все особенно любят в эти дни. Объяснить эру Штанцлеру, что к чему? Нет, сам догадается. И потом, не так важно, кто спустил Авнира с цепи – именно Дорак выкормил эту псину.

— Эр Август, — попробовал зайти с другого конца Ричард, — как бы то ни было, а Алва всех спас!

— Возможно, — кансилльер вздохнул и отвернулся к окну, — хотя то, что он творил, чудовищно.

— Если бы Килеан шевелил задницей, - оскалился Дик, - он бы, наверное, справился, не замарав рук. Но он не шевелил. Никто не шевелил, кроме Алвы.

...Который тоже не сдвинулся бы, если бы за всем этим кошмаром стоял Дорак, но это эр Штанцлер сообразит и сам.

— Н-да, - покачал головой эр Штанцлер. – А я не хотел верить, когда мне говорили, что ты пьешь с каменщиками и плотогонами. Но сейчас не время заниматься нравоучениями, да и нужны ли они? Молодым людям нужно перебеситься. Ты болеешь о сульбе города и Талига – это главное, остальное с возрастом проходит. Ворон тоже болеет о Талиге, Ричард, но о Талиге Олларов. Мы, Люди Чести, для него — враги, которых он, не задумываясь, смахнет с дороги. Правда, у тебя шанс есть. Если ты останешься с Вороном, в конце концов станешь маршалом. И тогда Рокэ Алва наконец победит Эгмонта Окделла.

Ричард вздрогнул и скрипнул зубами. Надо, надо было выпить больше. Это невыносимо. Хорошо хоть Оноре раскрыл глаза – это не отцом его взнуздывают и понукают, это просто глупый идол.

— Дикон, — Штанцлер уже справился с собой, — меня пугает, что ты восхищаешься своим эром.

— Там есть чем восхищаться. Разве нет? Он же выиграл войну. Вы сами его поздравляли.

— Сейчас Ворон меня волнует меньше всего, — махнул рукой Штанцлер.

— Что-нибудь случилось? — Ты не понимаешь?

Юноше ужасно захотелось оказаться в другом месте, и именно поэтому он вскинул голову и бросил:

— Нет, не понимаю. Эр Август, что вы хотите сказать?

— Только то, что ты все меньше оглядываешься на отца. Ты смотришь на своего эра и хочешь стать таким же как он. Зло привлекательно, Дик, особенно если оно красиво, а Рокэ Алва не просто красив — он прекрасен.

— Эр Август! Неужели вы поверили Эстебану?!

— Разумеется, нет. Ты, к счастью, слеплен из другого теста, чем несчастный Придд, а что до молодого Колиньяра, не буду лукавить. Убив этого выродка, Алва оказал Талигойе немалую услугу. Он избавил наших детей и внуков от второго Ворона, который бы поражал их воображение и заставлял себе подражать.

Можешь ничего не говорить, только не лги! Ты ведь хочешь стать таким, как маршал? Непобедимым, злым, неотразимым, чтобы в спину злословили, а в глаза улыбались. Ты хочешь научиться убивать одним ударом в горло и при этом смеяться. Ты стыдишься, что тебе становится плохо при виде крови, что ты не можешь одним словом довести человека до самоубийства, не умеешь играть чужой любовью и ненавистью.

— Вы ничего не поняли! – слушать эту чушь было уже выше сил, и Дик сорвался. – Как вы можете смотреть на меня сейчас и ничего не понять?! Я ненавижу Алву! Он мешает мне жить! Пока он дышит, я не могу чувствовать себя живым, он взял у меня все, даже... – Дик проглотил слово "любовь", - даже право быть самим собой! Но все остальные... они просто ни на что не годятся. Никто, кроме Алвы, не научит меня бить Алву. Я думал, вы поймете! Я думал, вам нужен будущий вождь, а не паркетный вояка!

— Но твое поведение – это не поведение будущего вождя, - качнул головой эр Август. – Эгмонт Окделл был настоящим вождем, и он не напивался с простолюдинами и не занимался шутовством во время победных процессий. Уж не говоря о том, что твой отец не стал бы, вызвав человека на поединок, стрелять в него дробью из гвоздей.

— Эгмонт Окделл мертв, - процедил сквозь зубы Дик. – Может быть, именно потому что он не нарезал дроби из гвоздей перед тем как драться с Алвой.

— ...А еще ты стал привыкать к безнаказанности.

— Что?

— Дикон, Рокэ Алва совершенно ясно дал понять: тот, кто тронет его оруженосца, будет иметь дело с ним. Ты перестал быть Ричардом Окделлом — сыном Эгмонта Окделла, Повелителем Скал и надеждой Людей Чести. Ты стал оруженосцем Рокэ Алвы. Рокэ Алва отдаст твои долги своим золотом и прикончит твоих обидчиков своей шпагой. Ты ездишь на его морисках, носишь его кольца, напиваешься вместе с Вороном и его приятелями, именно приятелями, потому что друзей у этого человека нет и быть не может.

— Неправда! Вы не были в Сагранне, а я был! Вы не видели их всех вместе, в деле – Савиньяков, Вейзеля, Алву! Они – друзья, а не приятели. Настоящая дружба – это не попойки, эр Штанцлер. Друзья – там, где льется кровь.

— Дикон, ты так молод... Много ли ты знаешь о дружбе? Много ли у тебя было друзей? И как ты обращаешься с теми, которые у тебя есть?

Дик вспомнил, как он обращался сегодня с Налем – и мучительно покраснел.

— Рокэ Алва умнее, чем я думал, — вздохнул кансилльер. — Он обыграл и меня, и твоего отца, и Катарин Ариго.

— Кат… Ее Величество весьма ценит монсеньора.

— Ты очень правильно сказал, Дикон. Ее Величество королева весьма ценит Первого маршала, но Катарина Ариго боится Рокэ Алву.

Кансилльер ошибается, Катари любит Рокэ, но ее мучают его насмешки и его поступки. Святой Алан, да если бы она не любила, она не сжала бы ему руку!.. Это вышло само собой — Рокэ вернулся с войны, она дала волю чувствам. Конечно, она не станет об этом говорить ни Штанцлеру, ни кому другому, но это так.

— Я вижу, ты со мной не согласен, и все же тебе следует знать, что Катарина Ариго была весьма привязана к Эгмонту. Она боится за тебя, потому что, как никто другой, знает, что такое Рокэ Алва. В этом человеке нет ни любви, ни жалости. Он даже не ненавидит. Рокэ Алва пуст внутри, и эту пустоту он заполняет огнем, в котором сгорело немало чужих судеб. Возможно, он не так уж и виноват. Волк не виновен в том, что родился волком, а не оленем и не голубем. И все равно волка следует убить, хоть он и красив, и дерзок, и смел. Ты знаешь, что у Рокэ было два старших брата?

— Ну…

— Сейчас об этом забыли. Старший сын герцога Алваро ни лицом, ни нравом не походил на отца и брата, это был мягкий юноша, искренне верующий, не способный к убийству. По закону он должен был получить герцогскую корону, но что для кэналлийцев закон? Алваро пожелал видеть хозяином Кэналлоа младшего, наследовавшего все таланты Алва, и не оправдавшие отцовских надежд сыновья умерли при странных обстоятельствах. Остался Рокэ. Отец натаскивал его, как мориски натаскивают боевых леопардов. Его отучили любить, жалеть, сострадать. Да, Ворон — лучший боец Талигойи и, подозреваю, всех Золотых земель, да, он великий полководец, да, он служит Талигу и Олларии, но у него нет души. Рокэ Алва болен пустотой и скукой, а ты этой болезнью любуешься.

— Эр не виноват в смерти братьев!

— Не виноват, — подтвердил кансилльер, — ни в смерти братьев, ни в том, что рано потерял мать, ни в том что родился в опозоренной семье. Его еще могла спасти любовь, но не спасла… И в этом Рокэ Алва тоже не виноват, но мы говорим не о нем, а о тебе. Твой отец понимал, что сила не может быть красивой, если она не несет добра, а ты подражаешь человеку, который смеется, когда убивает. Самым страшным для Эгмонта было бы узнать, что его сын превратился в непобедимое чудовище, хотя непобедимым тебе не стать. Ты всегда будешь в тени Рокэ Алвы, ты можешь перенять его равнодушие и его презрение к тем, кто слабее, но полководцем надо родиться, а воином… Он тебя все еще учит?

— Да.

— Ты сможешь его победить в поединке? Дик молча покачал головой.

— Вот видишь. Когда Леворукому продают душу, он в обмен дает то, что у него просят — красоту, власть, богатство, славу. Ты отдашь душу Рокэ, но получишь только пустоту. Ты слабее, так не пытайся с ним сравняться и останься человеком. Хотя бы ради Ее Величества и в память об отце.

"Будь она проклята, эта память, - подумал Дик, вставая. - И будь прокляты вы все, с нею вместе ".

— Эр Август, - спросил он напоследок. – А у вас самого много друзей?

— Было много, - многозначительно сказал Штанцлер. – И все они были хорошими людьми. Лучше меня. Может быть, потому я и пережил их всех.

Другие материалы по теме
Категория: Пародии | 14.01.2008
Просмотров: 1862 | Рейтинг: 5.0/1 |
Всего комментариев: 0
avatar
Залогиньтесь
Поиск
Новости отовсюду
Статистика






Copyright MyCorp © 2017 Сайт управляется системой uCoz