Пятница, 28.07.2017, 02:32
  Фарисеевка...аще не избудет правда ваша паче книжник и фарисей, не внидите в Царствие Небесноe...
Меню сайта
Зал Ольги Чигиринской
Проза [9]
В основном малые формы. Романы см. в ссылках
Публицистика [8]
Очерки и статьи разных лет
Околорецензии [11]
Эссе о книгах и фильмах
Филология [6]
Академическая, популярная и парадоксальная
Переводы [7]
Автор утверждает, что переводит только песни. Но мы-то знаем, что это не так...
Пародии [11]
А также травестии и перепевы
Сегодня
Чтения от Библия-центр

Богослужебные указания
Голосование
Список модулей к "Цитате" лучше давать
Всего ответов: 80
200
-->
Друзья сайта

Библиотека святоотеческой литературы

Marco Binetti. Теология, филология, латинский язык.







Библиотека Якова Кротова



Богословский клуб Эсхатос

Главная » Статьи » Зал Ольги Чигиринской » Пародии

Если бы Диком Окделлом была я... (7)
Дело движется к не то чтобы счастливому финалу...

Много текста Камши на этот раз. В начале, собственно - почти все.

Калитку в боковой стене аббатства Ричард нашел легко. Его уже ждали. Мать Моника с прошлого года немного поправилась. Маленькие глазки аббатисы были печальными и напуганными. Что ее тревожит? Прошлые погромы или будущая война?

— Вы помните дорогу, герцог?

— Да, мать Моника. У вас — беда?

— У нас всех беда, — вздохнула женщина, — и нет этой беде предела, как нет его закатному морю. Вас ждут, герцог. Поспешите.

Дик кивнул и нырнул в проход меж стеной и кустарником. Неподалеку косили сено, горьковато-сладкий аромат вянущей, разогретой солнцем травы дразнил и навевал совершенно неуместные мысли. Ажурные тени акаций плясали по обложенным беленым кирпичом скромным клумбам, простым деревянным скамейкам, оставленной садовником лейке. Прошлый раз тоже было солнечно… Прошлый раз в руках Катарины Ариго была ветка акации, на этот раз тонкие пальцы мяли голубой расшитый серебром шарф. Королева улыбнулась Дику, но ее личико было бледным и осунувшимся. — Ваше Величество хотели меня видеть? Я здесь. — Дик поклонился как мог изысканно. Ну почему он вчера не постучал? Дурак… Дурак и подлец!

— Я всегда рада Окделлам… — Голубые глаза окружали темные круги. Которую же ночь она не спит? Неужели с самих празднеств, будь они прокляты!

— Моя жизнь принадлежит Вашему Величеству. Королева покачала головой:

— Нет, Дикон, твоя жизнь принадлежит Талигойе. Да и моя тоже.

— Ваше Величество…

— Ты не хочешь больше называть меня Катари? — Голосок женщины предательски дрогнул. — Я понимаю… После того, что ты видел…

— Я… Я ненавижу себя за то, что сделал.

— Ты ничего не сделал, — Катарина присела на краешек скамьи, все еще комкая шарф, — я… я позвала тебя чтобы…

Она замолчала, закусив губу, перистые тени плясали по скромному голубому платью, расписывая его странными ускользающими узорами.

— Вы… Ты обещала помочь моей сестре, — почти прошептал Дик, не зная, что лучше — ждать, когда она заговорит, или попытаться продолжать разговор, — спасибо… Айри будет так рада.

— Рада? Разве можно радоваться этому городу, этим людям? Оллария проклята, Ричард! И мы вместе с ней… Здесь живет зло, неужели ты его не слышишь?

О чем она? Ричард с ужасом смотрел на хрупкую женщину с испуганными глазами. Святой Алан, в каком же кошмаре она живет!

Сам Дик столицы уже не боялся, наоборот… Именно сейчас, глядя на свою королеву, юноша понял, что любит этот суматошный и шумный город с его фонтанами, башнями, мостами, пестрой толпой, смехом, слезами, криками. Как же это вышло? Как случилось, что он стал чужим в Надоре и своим в Олларии?

— Эрнани думал, что оставил проклятье в Гальтаре, — грустно сказала Катари, — а оно ехало с ним в одном седле. Марагонец захватил Талигойю и получил вместе с короной древний ужас. Ужас и ненависть… Они уродуют все, от святых икон до человеческих лиц. Франциск перестроил дворец, но они все равно там…

— Кто? — Больше всего на свете Ричарду хотелось обнять дрожащую женщину за худенькие плечи, утешить, успокоить, увезти из ненавистного и чужого города, но дрожащая женщина была королевой Талига, а он всего лишь оруженосцем маршала. Неужели Рокэ не видит, что творится с Катари?

— Кто? — переспросила Катари. — Все они… Эрнани Ракан, маршал Придд, Рамиро Алва, святой Алан.. — Они — здесь, и они не уйдут, пока не заберут нас в Закат, Мы скованы старой бедой, как гребцы на галерах… Сколько же здесь зла, Дикон! Во дворце, в старых аббатствах, в Багерлее… Ричард, что-то надвигается… Это не война, а нечто большее. Нам всем конец!

— Вы... – Дик сглотнул. – Ты... тоже что-то чувствуешь?

— "Тоже" – эхом отозвалась Катари. – Конечно. Как же иначе. Ты – Повелитель. С тобой говорят стихии, ты не можешь оставаться глух к ним. Эгмонт... Прости - твой отец... не был глух. Ты с ним одно лицо, я… Я не знаю, что будет со мной через десять лет.

— Через десять? — переспросил Дик. Разговор принял странный оборот.

— Через десять лет тебе исполнится двадцать восемь, — королева попыталась засмеяться, — а мужчину в двадцать восемь не отличить от мужчины, которому тридцать два… Я встретила герцога Эгмонта в день своей свадьбы, ему исполнилось тридцать два, мне — восемнадцать. Я первый раз была в Олларии, мне все было в диковинку… Невесту короля встречало множество дворян, — Катари помолчала, — какой же наивной и глупенькой я была! Я готовилась принести себя в жертву Талигойе, а сама надеялась полюбить своего мужа. В конце концов король был еще не стар, его никто не называл ни злым, ни уродливым. Создатель, зачем я это рассказываю, но… Но иногда устаешь молчать.

Дик мысленно завыл. Любого другого он оборвал бы на полуслове, но Катари... она ни в чем не виновата. Она тоже слепила своего идола – но даже если и мучит им Дика, то невольно. Если он ее не выслушает – то кто? Дорак, что ли?

— Говори, - сказал он, теребя завязанный четырьмя узлами платок. – Я слушаю.

— Я вижу, — Катарина вздохнула и прикусила губу, — я начала рассказывать и… и совсем запуталась.

— Ты… Ты увидела отца во время свадебной процессии, — пришел на помощь Дик.

— Да… Не знаю, что на меня нашло, но я решила, что он — король. Никогда в жизни я не была так счастлива, как в эти несколько минут. Мы подъезжали… Сначала я увидела пеструю полосу, потом она распалась на фигурки, они росли, росли, росли… — королева всхлипнула, но справилась с собой и мужественно закончила: — Потом я стала различать лица. Я не знала, где Придд, где Эпинэ, где Алва. Я просто смотрела, мне было любопытно и страшно… Ты понимаешь?

Дик кивнул, но Катари вряд ли заметила. Теперь она говорила очень быстро, словно боясь, что ее остановят. На Дика она не смотрела.

— Там был высокий человек, — тонкие пальцы с силой рванули шарф, шелк наконец не выдержал, но Катари не замечала, что делали ее руки, она продолжала говорить, лихорадочно глотая слова, путаясь, сбиваясь. Дик понимал не все, но перебить было невозможно. — Он был со всеми, но казалось, что он совсем один. И я решила, что это король… Я как-то сразу поняла, что короли или безумны, или одиноки. Я придумала фразу, с которой к нему обращусь.

«Ваше Величество, — хотела сказать я, — вы так похожи на святого Алана! » Представь, я забыла и то, что святой Алан был при жизни Повелителем Скал, и то, что он не был олларианским святым. Святая Октавия, я была таким ребенком! Мне, конечно, объяснили, что надо притворяться олларианкой, но у меня все вылетело из головы. Я видела только святого Алана… Он вышел вперед… Я так обрадовалась, Дикон, так обрадовалась… Король подал руку невесте и спросил меня, не устала ли я в дороге. Я ответила «О нет» и сказала, что он… он похож на Алана. «Он мой предок», — сказал король. Но я и тогда ничего не поняла и назвала его Ваше Величество. «Вы ошиблись, — ответил мой святой, — Его Величество ждет свою невесту во дворце, а я — герцог Окделл». И тогда я поняла, что сейчас умру, но пришлось идти, делать реверансы, подниматься по лестнице. Эгмонт Окделл вел меня… Вел к другому! Жирному, бледному, пустому… Никакому!

Обрывки шарфа полетели на землю. Королева вскочила, споткнулась, но удержалась на ногах и, прихрамывая, прямо по клумбам побежала к дальним кустам. Дик, слегка замешкавшись, бросился за ней, топча отцветающие гиацинты. Катари он догнал у зеленой изгороди, женщина прятала лицо в яркой зелени, беспокойные руки крутили молодую ветку.

— Катари, — неуверенно позвал Дик, отчаянно боясь сказать или сделать что-то не так, — Катари… Не надо!

— Я знаю, что не надо, — она обернулась, губы были искусаны в кровь, — я не заплачу. Я не должна плакать и не буду… Это от того, что ты похож… Прости…

— Катари, - сказал он. – Катари, послушай теперь ты. Я... ни в чем не хочу тебя обманывать. И не могу. Это выше моих сил. Да, лицо мне досталось от отца. Но я думал... Я надеялся, что кто-нибудь... что ты... сможешь заглянуть глубже. Я любил его. Он был самый лучший. Почти как Создатель. Потом он ушел. Потом я узнал, что он мертв. И что о нем говорят как о предателе. Изменнике. О моем отце, самом честном человеке. Но и это еще не все. Тех, кто называл его изменником, я мог просто не слушать. Я и не слушал. Они были чужие, они были солдаты, я их ненавидел. Хуже было с теми, кого я любил. Они тоже говорили об отце – но постепенно подменяли его, понимаешь? Тот, о ком они говорили – это был не мой отец, не тот, кого я помню. Это был какой-то сверкающий ангел, холодный и чужой. Я не мог его любить. Настоящий отец... они подменяли его день за днем – этим, чужим. А он уже ничего не мог сделать, мертвый. И я не мог. Я был просто маленький мальчик. Тот герцог Эгмонт, которого ты полюбила... все хотят, чтобы я им был. Все, кроме меня. Я хочу быть Ричардом Окделлом. Хочу, чтобы меня любили... или ненавидели... за то, что есть я. Что я делаю. Люби... – он поперхнулся воздухом – или ненавидь Ричарда. Эгмонта здесь нет.

— Дикон…

— Ваше… Катари, я могу помочь?

— Ты уже помог… Дикон, я придумала про твою сестру. Мне нужен был повод… Граф Васспард — честный человек. Я хочу думать, что честный, но вдруг письмо кто-нибудь увидит, кто-то чужой… Значит, твоя сестра хочет в столицу?

— Да, очень…

— Я приглашу ее. При дворе бывают порядочные люди… Если есть справедливость, дети Эгмонта Окделла должны быть счастливы. Должен же быть счастлив на этой земле хоть кто-то! Ричард, дай тебе Создатель любить и быть любимым…

Он уже любит и будет любить вечно, но не скажет, даже если его будут убивать.

— Катари… Я знаю, эр Рокэ может быть злым, но он… Он тебя тоже любит, клянусь…

— Тоже! — Дик не понял, смеется она или плачет. — Создатель, «тоже! ». Это человек — мое проклятье, Дикон! Мой ужас… И я сама во всем виновата, я, и никто другой!

— Ты… Ты его не любишь?

Зачем он спрашивает? Он же видел их вместе, видел, как она на него смотрела в день возвращения… Катари обижена, испугана, устала. Она сама не понимает, что говорит!

— Ты не представляешь, как глупы женщины, — Катари отпустила ветку и повернулась к Дику лицом. — Они готовы меня убить потому, что Ворон спит со мной, а не с ними. Дурочки, лучше бы они возненавидели его, тогда бы живо оказались на четвереньках с задранной юбкой. Он пьет чужое бессилие и чужую ненависть, как свою любимую «Черную кровь». Ворону все равно, мужчина ли, женщина ли, лишь бы унизить. Он никогда не свяжется с тем, кто его любит, а такие есть… Мы ненавидим друг друга, Ричард Окделл, но я прикована к этому человеку. И я… я виновата перед ним и перед Талигойей! Если бы я умела лгать, все было бы иначе…

— Катари!

— Слушай, если хочешь знать правду обо мне и человеке, которому ты достался. Потому что больше тебе никто ее не скажет. Даже я! Вечером я буду себя проклинать за эту правду… Если хочешь жить спокойно, уйди… Нет, просто уйди…

— Я не уйду!

— Не бойся, я не убью себя. У меня трое детей и братья в тюрьме… Я не стану расчищать дорогу Дораку… Аспид спит и видит женить короля на «навознице» или фельпской купчихе, но королева Талигойи — я! И я буду сражаться, если больше некому… Иди домой, Ричард, не бойся за меня…

— Нет, — Дик, сам не понимая, что делает, схватил королеву за плечи, — я не уйду.

— Я тебя предупредила, — голос Катари звучал устало, — но ты сын Эгмонта, этим все сказано… Фердинанд не мужчина, Дикон. Они его лечили… Ты не представляешь, каким ужасом были мои брачные ночи. Ты рассказывал про Беатрису Борраску, я вспоминала себя… Фердинанду помогали сначала два лекаря, потом четыре. Я… Я закрывала глаза и терпела. Меня выдали за Оллара ради мира и наследника. Не было ни того, ни другого… И тогда Дорак решил отдать меня герцогу Алве. Я согласилась… Я согласилась бы и на Леворукого, чтобы прекратить ночные пытки.

Я Ворону не нравилась, о чем он мне и сказал… Если бы я догадалась броситься ему на шею, я бы теперь была свободна, но я посмела показать ему, первому красавцу Талига, что он мне нужен не больше, чем я ему. Этого было достаточно. Он принялся меня объезжать… Как лошадь! Но я не кобыла, — глаза Катари яростно блеснули, — на гербе Ариго леопард, а я — Ариго! Кровный вассал Повелителей Молний! Я боролась, Дикон… Но чем больше я сопротивляюсь, тем сильнее он меня держит… Наша с ним война убила то хорошее, что в нем было, а оно было… Оно есть даже теперь, но все меньше и меньше…

Если бы я могла солгать, что люблю его, Рокэ тут же меня бы бросил, но у меня не выходит… Я пытаюсь, но… Создатель, кто сказал, что нельзя скрыть любовь?! Это отвращение нельзя скрыть…

Отвращение? Дик вспомнил бакранку с распущенными волосами. Алва сумел обиходить немытую горянку так, что наутро она протягивала к нему руки. И он – был груб с королевой?

Катарина тряхнула головой. Шпильки не выдержали, сверкающая пепельная волна накрыла дрожащие плечи женщины.

— Однажды он взял меня на рабочем столе кансилльера, даже не отцепив шпаги. Когда вошел эр Август, я с задранной юбкой лежала на бумагах, — Катарина подхватила оставленную садовником лейку и высоко подняла, пытаясь поймать ртом воду, но лейка оказалась пустой, — кансилльер попытался закрыть дверь, совсем, как ты… Алва остановил его и принялся обсуждать потребности своей армии. Он просил восемь тысяч на сапоги для горных стрелков, я это запомнила на всю жизнь. Август обещал — он дал бы больше, только бы прервать пытку. Когда кансилльер вышел, Ворон довел дело до конца. Моя младшая дочь — память об этих сапогах.

— Кансилльер... спокойно смотрел и не врезал ему по голове? – не своим голосом спросил Дик.

"Эй, ты ведь тоже не врезал, - хихикнул внутренний голос. И Дик тут же возразил: то, что видел я, не походило на насилие. Со мной никто не говорил о сапогах".

Катари только моргнула на его вопрос – и продолжала:

— Теперь он собирается снова «набить мне брюхо». Именно так он и выражается, — королева с ненавистью посмотрела на нежно-голубые сборки, расходящиеся из-под бархатного пояска. — Рокэ мало троих бастардов. Дети для него не дороже щенят, но ему смешно, когда во мне, талигойской эрэа и его королеве, зреет его семя, семя Рамиро-Предателя. Когда я становлюсь уродливой и неповоротливой, как бочка, ему смешно вдвойне и втройне. О, этот человек умеет мстить! Он уже показал тебе мою «жалкую грудь». Когда я забеременею, он найдет повод каждую неделю показывать тебе мой живот и объяснять, как я похожа на корову или свинью…

— Он не говорил про "жалкую грудь", - мир снова натягивался, натягивался, как барабанная шкура, готовый лопнуть и впустить откуда-то извне пьянящий ветер безумия. О, нет! – взмолился Дик неизвестно кому. Только не сейчас.

Голос, свой собственный голос, был гулким и низким, как из бочки.

— Не самые спелые яблоки во всем Талиге, так он сказал.

Она остановилась, словно ее облили ледяной водой, ярость, превратившая королеву в разъяренную пантеру, погасла, перед Диком стояла невероятно одинокая женщина с искусанными в кровь губами.

— Прости меня, Дикон, — голос Катари дрожал, — прости… Я сошла с ума. Рокэ не так уж и плох… Тогда, в день святого Фабиана… Я не могла видеть, как унижают сына Эгмонта… Я попросила… Он ведь с тобой хорошо обращается?..

— Ты его просила?

Она молча кивнула:

— Только не говори кансилльеру… Пожалуйста. Он так расстроился…

"Парнишку хотели убить..." – почему-то прозвенело в голове. Пленка делалась все туже и тоньше, тихий звон напряжения вонзался в легкие.

"Она лжет", - прозвенело из-за перепонки. – "Она не знает, что ты знаешь, что гонец был фальшивкой. Все было подстроено, и лишь ради того, чтобы ты увидел эту грудь в руке Алвы..."

Ричард взял ее руки в свои, тонкие пальцы были ледяными, еще немного — и она упадет. Эта ложь давалась ей нелегко. Может, ей и в самом деле не хотелось убивать сына Эгмонта. А ведь это была попытка убийства – двойного. Тот, кто подстроил сцену в будуаре, знал, что Дик в гневе способен на что угодно. И что Алва не будет готов к обороне. И точно так же звенела, подрагивая, перепонка между мирами – но Алва догадался сначала дать оруженосцу флягу, а потом спровадить его к Марианне. С ее спелыми и сладкими яблоками.

— Катари, - сказал он тихо. – Я... мне можно... говорить всё, - он не высказался яснее. – Ты можешь полагаться на меня... даже больше, чем на отца. Если я чему-то и научился у Ворона – так это использовать любой шанс и любые средства. Ты знаешь, как я убил на дуэли своего первого противника? Зарядил дробью пистолет. Ты ошибаешься на мой счет – я не человек Чести. Я пойду на подлость ради тех, кого люблю. Буд защищать их не только ценой жизни – но и доброго имени, уважения, всего. Я не дам тебя погубить никому – пусть мне для этого придется бить в спину, лгать, идти на подкуп или кражу. Ты... конечно же, не сможешь... даровать такому человеку... свою дружбу. Я и не прошу. Недостоин. Но если тебе будет плохо – дай мне знать. Я увезу тебя. Украду у Ворона, у всех. Обворую его казну, зарежу во сне его самого – мне плевать на любые клятвы, на всю эту шелуху. Ворон плюет – и побеждает. Смотри на меня... как на свою собаку. Собаки ничего не знают о чести – они просто верны своим господам. Моя госпожа – ты.

Не клевещи на себя, - Катари закрыла глаза, ресницы слиплись от слез. – Ты сам не понимаешь, что говоришь. Ты просто слишком молод... и слишком близок к Ворону. Тебе кажется, что мерзавцем быть легко – но это не так. Даже Рокэ не в одночасье стал таким, какой он теперь. И я никогда, никогда не приму никакого спасения ценой погибели твоей бессмертной души, Ричард Окделл. Если ты хоть сколько-нибудь меня... уважаешь... ты должен это понимать.

— Прости, - Дик упал на колено, не отпуская ее ладонь. Пусть лжет, пусть лжет еще, пусть вынет всю душу – только бы не отнимала руку, держала вот так, будто он – Рокэ. – Я болван.

"А еще мерзавец. Ты сама не понимаешь, сколько правды в том, что я сейчас сказал. И что я сейчас сделал. Я и сам боюсь понимать..."
— Иди, - Катарина отстранилась. – Мы здесь уже непозволительно долго. Не бойся, Дикон. Я... на самом деле я потрясена твоей жертвой. Многие обещали отдать за меня жизнь. Ты пообещал отдать то, что дороже. Я не могу принять такой дар – но способна его оценить. Мне тоже пришлось расстаться с честью.

— Твоя честь – в моих глазах, - Дик выпрямился. – Что бы ты ни сделала.

Полуфинал

“Антуанетта-Жозефина Эр-При, герцог Вальтер-Эрик-Александр Придд, герцогиня Ангелика, граф Валентин-Отто Васспард, граф Штефан Фердинанд Гирке-ур-Приддхен, граф Эктор-Мария-Максимилиан Ауэберг, виконт Иоганн-Йозеф Мевен, граф Людвиг Килеан-ур-Ломбах, виконт Теодор Килеан, граф Генри Рокслей, виконт Джеймс Рокслей, граф Ги Ариго, граф Иорам Энтраг, граф Август Штанцлер, виконт Фридрих Шуленвальд, граф Луи Феншо-Тримейн, барон Жан-Филип Феншо, его наследник Эдвар, барон Александр Горуа, его наследник Симон, барон Альфред Заль, его наследник Северин, барон Ангерран Карлион, барон Питер Джеймс Лоу, его наследник Роберт, барон Максимилиан Гайар, его наследник Жорж...”

Нужно было что-то говорить, делать удивленное лицо, изображать истерику... Ну же! Разве не за этим ты, Ричард Окделл, учился лицедействовать в корчмах?!

— Эр Август, — Дик, облизнув губы, встряхнул исписанный уверенным почерком лист, — кто это?

— Это люди, которые осенью умрут. Одни на плахе, другие при попытке к бегству, некоторые, видимо, успеют принять яд. Квентин Дорак больше не намерен прятаться за фанатиков и безумцев. Они свое дело сделали…

Ричард быстро закрыл глаза и снова открыл. На желтоватом листе по-прежнему стояло «Катарина-Леони Оллар, урожденная графиня Ариго, герцог Анри-Гийем Эпинэ, маркиза Антуанетта-Жозефина Эр-При, герцог Вальтер-Эрик-Александр Придд… »

Как быстро Штанцлер заглотил наживку... Это потрясение Дик даже не стал скрывать – остолбенелый вид сейчас как раз то, что нужно.

Этому он тоже научился у Рокэ. Хочешь скрыть истинные чувства? Выбери из всех одно и выпусти на волю. Лучшая разновидность лицедейства – искренность. А лучший вид лжи – правда. Только не вся до конца.

— Эр Август… Почему Ее Величество?

— Потому что Катари Ариго — главная помеха на пути Дорака. Она не только Святая Роза всех Людей Чести и мать наследника при больном короле, она — препятствие к заключению Фердинандом нового брака.

— Нового брака?! — выдохнул Дик.

Да, это уже похоже на правду. Так похоже, что, пожалуй, правда и есть.

— Стране не хватает хлеба и золота. Вараста еще не оправилась, иноземные купцы после бунта опасаются привозить товар, а эсператисты считают Дорака и Талиг проклятыми… И правильно считают, убийство Оноре — это чудовищно…

— Оноре убит? — Дику показалось, что ему не хватает воздуха. Этого он не ждал. — Он же был жив… Они спокойно ушли…

— Оноре и Пьетро убили уже по ту сторону границы, Виктор был ранен, ему чудом удалось добраться до жилья и попросить помощи. Мне не хотелось бы обсуждать это убийство. Если захочешь, ты сможешь все понять и сам. Кто знал, куда направились Оноре и его спутники?

— Его не было… Их провожал я. Я, а не эр Рокэ! – ну-ка, что ты на это скажешь?

— Да, его не было, были его кэналлийцы. Я знаю про пресловутого Хуана достаточно… Этот человек не мог не проследить за гостями, а дальше думай сам. Хуан по-собачьи предан лишь одному человеку во Вселенной — своему герцогу.

Ага, а еще Рокэ спал с Джастином Приддом и драл Сятую Розу Талига на твоем рабочем столе...

— Эр Август, что вы знаете про Хуана?

— Хуан был работорговцем, осужденным за похищение людей. Он пополнял гаремы багряноземельских шадов… Он был схвачен с поличным в республике Бордон, но герцог Алваро, отец Рокэ, его выручил и взял в услужение. Хуан — опытный человек, и он всем обязан роду Алва.

Работорговец! Дика передернуло от отвращения. И ведь этого никак не проверишь... Да, Штанцлер умел находить слабую точку – и бить прямо в нее. Он ошибся только во времени. Год назад Дику и в голову не пришло бы его проверять... Но тот лопоухий Дикон исчез год назад. Был убит на дуэли с Колиньяром, заеден ызаргами в варастийской степи, погребен под грудами камней и грязи в Бире...

— Его Преосвященство ушел в Рассветные Сады, — Штанцлер ласково тронул плечо юноши, — его не вернешь, а нам надо жить. Ты спрашивал, зачем Дораку убирать Катарину Ариго? Чтобы Фердинанд женился на фельпской купчихе с ее золотом, зерном и торговым флотом. Фельпские толстосумы готовы на все, чтобы получить меч Рокэ Алвы. Им тесно между Урготом и Бордоном, и им мешают мануфактуры Дриксена и Гайифы, а до Создателя торгашам дела нет. Их Создатель — деньги. Фельпский магистрат сговорился с урготским Фомой и Дораком. Талиг дает армию и полководца, Ургот и Фельп — золото и хлеб, а скрепляет сделку брак. Но сначала нужно убрать Катарину Ариго и тех, кто за нее заступится. Каждому свое. Алва и Савиньяки будут воевать, Манрики и Колиньяры займутся Людьми Чести. Благодаря глупости Иорама и Людвига у Дорака есть козыри… Они из ничего слепят заговор, и им никто не помешает… После Кагеты, Дикон, мы остались одни. Гайифа не рискнет скрестить меч с Вороном, а Фельп, Ургот и мориски сорвут торговую войну. Любую…

Кансилльер замолчал, глядя на темнеющие крыши. Дик смотрел на него с двойственным чувством. Прежней, еще живой частью себя – он поддался чарам. Осанистый, полный внутреннего достоинства пожилой человек с благородной внешностью и мягким голосом только что облил лопоухого щенка теплыми словами. Чувство жалости сливалось со скорбью об Оноре и страхом за Катарину.

Другой своей частью Дик до судорог ненавидел этого спокойного благообразного лицемера, на чьих руках была кровь погибших в Варасте и Кагете, кровь убитых в Октавианскую ночь и... да. Кровь Эгмонта Окделла. Штанцлера не было тогда в зале с Борном, Приддом и Эпинэ, но Ричард готов бвл скормить ызаргам правую руку, если Штанцлер не дергал за веревочки.

"Ты хотела, мама, чтобы я поквитался с убийцей? Пожалуй, я доставлю тебе удовольствие..."

— У нас есть лишь один выход, — кансилльер очень долго смотрел Дику в глаза, — Создатель… Я бы отдал все на свете, чтоб избавить тебя от этого разговора. И от этого выбора… Но мы должны спасти Ее Величество, иначе грош нам всем цена. Спасти королеву и не допустить превращения Талига в средоточие зла.

Ага, вот мы перешли к самому главному. Что ж, играть так играть. Лопоухий унар Окделл, на сцену!

— Эр Август, а мы сможем, то есть вы знаете, как устроить побег?

— Побег? — кансилльер еще больше помрачнел. — Дорак за такой подарок отдаст две провинции. Бежавшая королева становится изменницей, это повод для позорного расторжения брака даже в отсутствие беглянки, смерть для всех, кого обвинят в соучастии, и немедленный новый брак короля. Но не это самое страшное. Вам не выбраться из дворца. Манрик — отвратительный генерал, но прекрасный тюремщик… Нет, Дик, если мы хотим спасти Катарину, о побеге нужно забыть.

Кансилльер замолчал, переставляя с места на места фигурки на каминной полке. Вырезанные из кости странные животные, похожие и не похожие на лошадей, несли на себе всадников в нелепых полосатых одеждах. Холтийцы… Народ еще более загадочный, чем кагеты или мориски. Штанцлер выстроил друг за другом все фигурки, кроме одной, которая отчего-то все время падала…

— Я до последнего надеялся, что связь с Вороном защитит королеву, — кансилльер вертел упрямого холтийца в руках, но вряд ли понимал, что делает. — Беда Катарины Ариго в ее честности, а Ворон слишком горд для… Алва получил свою войну, а больше ему ничего не нужно. Если бы семь лет назад Катарина ему ответила или хотя бы догадалась солгать!..

Кансилльер бросил фигурку в потухший камин. Словно в черную пасть. Вот так же он поступал со многими и многими.

— Эр Штанцлер, вы…

— Забудь… Есть вещи, о которых тебе лучше не знать. Прости, я задумался.

Поздновато, - Дик скосил глаза в стороны. Как бы ни хотелось заговорить, закричать – нужно молча слушать. Пусть он раскинет карты до конца, старый ядовитый паук...

— Дикон, — тихо сказал кансилльер, — если бы была возможность добраться до самого Дорака, я бы ее использовал, но к нему подхода нет. Любое разоблаченное покушение, любой пойманный заговорщик лишь ускорят неизбежное. Более того, с Дорака станется устроить заговор самому, «разоблачить» его и начать охоту. У нас остался один выход. Единственный. Уничтожить Ворона. Если не будет его, Дорак притихнет. Варзов и Савиньяки — хорошие военачальники, но и только. Воевать сразу с Гайифой, Гаунау и Дриксен им не под силу. За них Фельп и Ургот платить не станут. Дорак без Алвы будет думать не о нападении, а о защите. У нас будет время собраться с силами и что-то предпринять…

Теперь Штанцлер смотрел в глаза Дику. Ричард молчал. Он понимал, чего ждет Штанцлер, но не мог сказать ни слова. Очень трудно было совладать с собой. Очень сильно хотелось сграбастать благообразного старика за цепь кансилльера – и сунуть для начала мордой в золу.

— Ричард Окделл, — Август был бледен как полотно, — я вижу, ты все понял. Убить Ворона предстоит тебе. Если ты, конечно, на это решишься. Ты — единственный Человек Чести, кто находится с ним рядом. Ты и Катарина Ариго, но он ничего не ест и не пьет в ее присутствии, а кинжал в женских руках не более чем игрушка… И потом мать, убивающая отца своих детей, это… Это чудовищно. Она этого не вынесет.

Это правда… Ричард помнил руки Катари — слабенькие, с тонкими запястьями… Убивать — это тоже наука, здесь нужна и сила, и ловкость, и знание, куда и как бить. Она не сможет. Одно дело врать влюбленному мальчишке, другое – нанести удар самой.

— Эр Август, я понял… Кроме меня, некому, но… Эр Август, я… не совсем понимаю – как этот список оказался у вас в руках? Неужели Дорак просто забыл его на столе в вашем присутствии – и пошел облегчиться?

В глазах Штанцлера что-то промелькнуло.

— Я понимаю, Дикон, то, что я предложил – слишком чудовищно... Ты – юноша с чистым сердцем, и оно сопротивляется. Конечно, этот список составлен мной – зная итог переговоров с Фельпом, нетрудно было рассчитать, кто именно мешает Дораку и его сделке... Если ты не можешь мне верить, — кансилльер попытался улыбнуться, — тогда и говорить не о чем… Надеюсь, ты сохранишь наш разговор в тайне, хотя… Хотя клятва оруженосца обязывает тебя раскрыть заговор.

— Плевал я на клятвы, - сказал Дик. – И вы это знаете, правда? Я просто удивляюсь кое-каким совпадениям, эр Август. Например, вы мне намекаете, как Алва опозорил юного Придда – а через какое-то время о том же открыто говорит Катари, а прямо на следующий день на то же начинает намекать и Колиньяр. Или вот совсем недавно я сначала застал своего эра без штанов с Катари, потом разоткровенничался с королевой и сказал ей, что презираю честь и ради Катари готов на любую подлость – а сегодня вы берете и предлагаете мне именно подлость, и именно ради Катари. Забавно получается.

— Ричард... Дикон, будь последователен. Тот, кто подстроил твою дуэль с Колиньяром – явно желал тебе смерти, но если я подстроил сцену в будуаре и хочу использовать тебя в заговоре против Алвы – то я не мог быть тем убийцей, ведь ты мне нужен! Да, королева откровенна со мной. Она в отчаянии, Дикон. У каждой любви есть предел. Рокэ Алва любил Катарину Ариго так, как мог… Другие женщины были бы счастливы, привязав к себе владыку Кэналлоа, но Катарина не такая, как все. Слава, успех, красота для нее ничего не значили. Алва для Ее Величества был и останется потомком предателя… Знаешь, Дикон, я почти жалею Ворона. У него есть все и нет ничего — ни друзей, ни родины, ни семьи… Герцог Алва — гордый человек, он никогда не сдастся, но само его презрение к смерти говорит о многом. Ему нечего терять, и он ничего не хочет, кроме Катари, а ее он не получит. Я говорю не про тело — про душу. Рокэ достаточно умен, чтобы это понять, и еще… Он ненавидит нас, воюет с нами, но даже побеждая знает, что правда на стороне Алана и Эгмонта… По крови он — Человек Чести, а по рождению привязан к Олларам, и выбора у него нет. Савиньяков, Варзов, даже марикьяров могут простить и принять. Алву — нет, потому что ненависть к предателю и предательству сильнее доводов рассудка… Ворон умеет показать, что ему все равно, но он живой человек. Он доказал всем, что он лучший в мире воин и полководец, но это ничего не изменило и не изменит… Он так и проживет свою жизнь с клеймом, потому он и не женится. Каким бы он ни был, он не хочет, чтоб его законные дети жили в таком же аду…

«У добра преострые клыки»… Когда-то Рокэ сказал именно так. А еще он сказал, что убийца – близко. Что это человек из самого ближнего круга. Манрики могли подстроить бродяг в переулке и выстрел из ниши – но не Колиньяра. Колиньяром управляли через Килеана, а Килеан – человек Штанцлера.

Как мерзко. Как просто и страшно. Дик чувствовал себя так, словно в последний миг, уже занеся ногу для шага, обнаружил, что находится на краю ямы, на дне которой – змеиное гнездо...

— Он ищет свою смерть, а находит чужую, — тихо произнес эр Август, — его еще нельзя назвать безумным, но мне страшно думать, во что он превратится после смерти Катарины…

— Вам страшно думать, - проговорил Дик, – что Дорак набьет из вашей шкуры чучело. Стоять! – юноша выхватил фамильный кинжал Окделлов и коснулся острием шеи Штанцлера, точно над узлом шейного платка. – А теперь отойдите от стола и сядьте в это кресло. Я ненавижу Дорака, но вы... вы во сто раз хуже со своей болтовней о чести, со своими Килеанами и Ариго. Дорак всего лишь хотел сгноить меня в Надоре, а вы...

— Дик... Дикон, послушай, - мягкий, убаюкивающий голос тек ровно, словно и не было стали у горла. – Ты устал, изнервничался...

— Я слушал достаточно, а теперь буду спрашивать. А вы – отвечайте на мои вопросы, и отвечайте правду. Чем вы держите Катарину? Почему она подчиняется вам?

— Дикон, - Штанцлер развел пухлыми руками, и впервые улыбнулся своей настоящей, наверное, улыбкой. А ведь и вправду – клыки слегка выступали у него из ряда зубов. – Ей некого больше слушать. У нее нет никого. Она – из Ариго, кровных вассалов Эпинэ, а Эпинэ – бунтовщики, как и Окделлы, и Дорак никогда, ни в какой малости не поверит ей – и тебе тоже. Вы двое – как собака и кошка, на которых хозяйские слуги и дети валят все свои оплошности и провинности. Вас никогда не примут как своих и никогда не простят. Ты еще не понял этого. Тебе хорошо под крылышком Алвы, и ты думаешь, что это продлится вечно. Дурачок. Через полтора года Алва тебя вышвырнет. Ему не нужен никто. А Катарину он уже вышвырнул.

— Я не верю вам, - выдохнул Дик. Штанцлер пожал плечами.

— Дело твое. Если хочешь – верь в то, что Алва будет защищать Катарину, воюя в Фельпе. Что к его многочисленным достоинствам относится и умение находиться в двух местах одновременно.

— Алва не сможет защитить Катари, если будет на том свете – это я знаю точно, - отрезал Дик.

— Он не станет ее защищать. Он не любит и не любил ее. Им обоим нужны были дети – и только. Разве ты не слыхал, что Ворон, перелетая из постели в постель, умудрился не прижить ни одного бастарда? Кроме детей королевы, разумеется.

— Мне это все равно.

— И напрасно. Ты хотел, чтобы я говорил с тобой как со взрослым, Ричард. Создатель видит - я старался уберечь тебя от неприятной правды, но ты был настойчив... – Штанцлер покосился на чуть отведенный кинжал. – Можно даже сказать – назойлив. Что ж, получи то, что ты хотел. Алва отчаянно смелый человек, но есть вещи, которых боится даже он. Кэналлийцы, при всем их безбожии, суеверны. Они считают, что бесплодие – проклятие. Алве нужны были дети, он их получил. Катари нужна была защита, она тоже получила ее... на какое-то время. Вполне возможно, Алва даже привязался к ней... И понял, что слишком привязался. А со своими привязанностями Ворон справляется... ты сам знаешь, как.

— Я не верю ни единому вашему слову.

— Ты сам должен решать, чему верить, а чему не верить. Ты был с Вороном больше года – скажи есть ли что-то или кто-то, чем Алва не пожертвует ради очередной победы под знаменем Дракона?

Дик сглотнул. Как бы Штанцлер ни врал до этого – сейчас он сказал правду. "Мы все были смертниками... Так что поздравляю со вторым рождением... Не щадить тех, кому не повезло..."

Дик словно опять ощутил сильную руку на лбу... отцовскую ласку, подаренную кровным врагом. Да, Алва привязался к нему – и без колебания пожертвовал бы им, чтобы Вейзель успел сделать свое дело. Любовь в таких делах для него ничего не значит...

Эр Штанцлер, глядя ему в лицо, притопывал правой ногой – и Дик слишком поздно понял, что это не просто нервное подергивание. Он оглянулся на дверь – но опасность исходила не оттуда. Раздвинулись панели в стене...

— Не убивать! – крикнул Штанцлер. Дик не успел толком разглядеть противника – тот ударил раньше.

...Ковер был мягкий и плотный, но отдавал мышами. Голова раскалывалась от скулы до затылка. Дик попробовал подняться – и не смог.

— Посадите его, - сказал Штанцлер. Крепкие руки подняли юношу и затолкали в глубокое кресло. Руки привязали к подлокотникам – а теперь еще и плечи примотали к спинке. Дик повозился, понял, что ничего не сможет – и успокоился.

— Извини, Ричард, мне так удобнее беседовать, - Штанцлер жестом отпустил слугу. – Так на чем мы остановились? На Вороне. Нужно отдать ему должное – он пожертвует и собой так же легко, как другими. Но Катари от этого не легче – на сей раз в жертвы намечена она, и Ворон пальцем не шевельнет, чтобы ее спасти. Он получил детей, Дорак – наследников престола, а теперь нужно расчистить место для дочери урготского герцога. Неизвестно, окажется ли девчонка плодовитой, так что детей Катари пока не тронут... Пока. Сама же Катари отправится вслед за братьями – сначала в Багерлее, а потом... Ну, впрочем, ты можешь молиться о ее посмертной участи – Создатель наверняка простит бедняжку... В конце концов, она поступилась своей честью ради тех, кого любила. Да, они мерзавцы и трусы – но они ее братья. А ты – просто щенок, который ластился к руке и вилял хвостом – а в последний момент струсил.

— А кто ей вы, что так о ней хлопочете? – юноша дернулся в путах.

— Я старый интриган, лжец и выжига. Я использовал ее в своих интересах – но я хочу спасти ей жизнь, чтобы использовать ее и дальше. Я найду способ. Постараюсь найти. А ты, глупый маленький чистоплюй, живи и забудь, что такая женщина была на свете.

— И вы так просто меня отпустите?

— Как только ты остынешь. Ты ничем не можешь мне помешать. Допустим, ты решишь предать меня, - Штанцлер поигрывал фамильным кинжалом Окделлов. – И кому же ты все расскажешь? Ворону? Он посмеется над тобой и отправит тебя в войска, чтобы ты не мешал Дораку делать то, что Сильвестр считает нужным

Категория: Пародии | 14.01.2008
Просмотров: 1862 | Рейтинг: 4.8/4 |
Всего комментариев: 0
avatar
Залогиньтесь
Поиск
Новости отовсюду
Статистика






Copyright MyCorp © 2017 Сайт управляется системой uCoz