Понедельник, 19.08.2019, 16:58
  Фарисеевка...аще не избудет правда ваша паче книжник и фарисей, не внидите в Царствие Небесноe...
Меню сайта
История Церкви
Свящ. Г.С.Петров [7]
Запросы современной церкви (1905 г.)
Д.И.Багалей [12]
История города Харькова. Церковь и духовенство
По пути возрождения [13]
Материалы СЦ ЕХБ
Свящ. К.Смирнов [7]
Письмо Патриарху Тихону
А.Левитин–Краснов, В.Шавров [3]
Очерки по истории русской церковной смуты
Да будут все едино [16]
"Низовой" экуменизм. Или попросту братолюбие.
Оливье Клеман [43]
Беседы с патриархом Афинагором
Сегодня
Чтения от Библия-центр

Богослужебные указания
Голосование
Ваше отношение к межконфессиональному диалогу и сотрудничеству?
Всего ответов: 871
Друзья сайта

Библиотека святоотеческой литературы

Marco Binetti. Теология, филология, латинский язык.







Библиотека Якова Кротова



Богословский клуб Эсхатос

Главная » Статьи » История Церкви » Свящ. Г.С.Петров

Голос Церкви

Голоса мирян:

I. Иван Сергеевич Аксаков.

Известный славянофил, Иван Сергеевич Аксаков, искренний и горячий патриот, человек глубокой веры, истый москвич и по месту жительства, и по духу, оставил после себя ценное духовное наследство, ряд, и ряд длинный блестящих по форме и основательных по содержанию убежденных статей.

Статьи эти писались на протяжении десятков лет, многим насчитывается уже лет по сорок и более, но, несмотря на это, значительная часть их имеет и для наших дней не менее значения, чем для своего времени. Так спит наша жизнь: прошло сорок - сорок пять лет, а требования жизни, ясно сознанные и сильно выраженные тогда, все еще и для нас остаются требованиями, ждут своего исполнения. И о них снова приходится писать, снова и снова настойчиво повторять.

И какия требования? Не разрушительные, не идущие в разрез с коренными основами жизни страны и русского народного духа, а наоборот, из этих основ и этого духа вытекащие. И кем эти требования высказывались? Не зеленым, незрелым юношей, не сторонником какихънибудь налетевших шквалом временных социальных и гюлитических учений.

Иван Сергеевич Аксаков, как и его друзья, брат Константин Сергеевич Аксаков, Хомяков, Киреевский и Самарин, до конца жизни не уставали доказывать и отстаивать высокую ценность самобытных начал русского духа. Они поняли и силою своего таланта, трудами серьезной научной мысли ярко подчеркнули, что Западная Европа в культурном отношении сделала много, раскрыла великия глубины человеческого духа и тут во многом далекодалеко опередила нас. Нам надо у нее учиться и догоняты Но Европа сделала не все. Достигла не крайних вершин культур. Многое остается еще даже не высказанным, не сознанным, не намеченным. Еще более не сделанным.

Все это дело будущего. Для Европы- дело новых, грядущих времен. Дело и новых людей, нового народа, новых племен. Таким племенем, по убеждению Ив. С. Аксакова и его друзей, было племя славянское. Таким народом-народ русский, самый могущественный из всех славян.

В глубине славянского, чабтнее, народного русского духа, по убеждению Ив. С. Аксакова, равно и его друзей, кроются удивительные, несказанной мощи, глубины и красоты силы. История человечества в прошлом проявления таких великих сил духа и проявления в сторону добра, в сторону служения истине и осуществления Царства Божия в людях, еще не видела. Не было подходящего, столь многострунного с мягкими и нежными тонами музыкального инструмента, необходимаго для исполнения величайшей симфонии общечеловеческого братства и полного торжества целокупной Христовой правды в мировой жизни.

Желанный этот многострунный инструмент с мощными и вместе бархатными звуками Ив. С. Аксаков видел в русской народной душе.

Когда раскроется, развернется во всю свою ширь, мощь и глубину русский народный дух, когда заговорит пробужденный от векового насильственного сна русский народный разум, когда запоет свою песню освобожденное от всяких внешних пут и наростов широкое и многострадальное русское народное сердце, - какое новое слово тогда услышит человечество! Какия великия, истинно великия дела увидит мир! - говорит убежденно И. С. Аксаков.

- Но все это, - добавляет он же и его друзья, - будущее, дело грядущего. Будущее не для Европы лишь, а и для самого русского народа.

Русская народная душа представляет собою неистощимый пласт самаго плодородного чернозема. Посади в него хоть крохотное доброе зерно, он не даст этому зерну захиреть, не выростит его коекак: он даст ему всю полноту сил, нальет его соками, расцветит его всеми возможными и свойственными ему яркими красками.

Но эти зерна добра в черноземную народную толщу надо бросать. Мало бросать, - их надо сеять. Самый чернозем души не оставлять лежать: его надо пахать и пахать глубже. Вызывать к жизни плодородные силы из самой глубины.

Отсюда горе И. С Аксакова и его друзей, что богатейший в мире "чернозем" лежит в болыней своей части заброшенным пустырем. Отсюда же и заботы их, чтобы для обработки черноземной народной толщи духа был употреблен и самый глубокий плуг, и самое лучшее, отборное, полновесное зерно.

Жизнь историческая выдвигает самыя разнообразные и сложные требования, задачи, нужды, и дух человечества волнуется самыми различными вопросами и недоумениями. Большинство их, конечно, очень важны, остры и жгучи. Многие неотложны. Для известного времени, для данной минуты-вопиющи. Но несмотря на всю их ценность, они могут быть ценны только именно в данную минуту. Ценность их временная, случайная, злободневная. Есть ценности более дорогие, ценности вечные, общечеловеческие. Ценности важные не только для нас, например, для нашего народа сегодня, или в эти последние годы, а ценности важные для всех народов и во все времена.

Для хранения, для осуществления в жизни ценностей, соответствующих силе и достоинству русского народного духа, Ив. С. Аксаков намечает, естественно, ценности высшие, ценности вечные, общечеловеческие.

- Содержание, богатство ценностей временных, местных, злободневных могут раскрыть и другие европейские народы, - разсуждаетъ Ив. С. Аксаков.-Это дело, конечно, тоже великое и нам не менее других необходимое, но оно исполнимо и без нас. Нам всю силу народного духа на это отдавать непристойно.

Нам нужно взять глубже. Взглянуть в самую основу сути жизни. Поднять и полностью решить такие вечные и общие вопросы, после решения которых сами собою решатся и все остальные частные и злободневные вопросы.

Поэтому желанным словом, которое И. С. Аксаков и его друзья намечают русскому народу, как долженствующее быть сказанным, они считают не слово политическое, не слово социальное, а слово религиозное.

Слово политическое и слово социальное есть слово внешнего устроения жизни. Оно решает и улучшает внешний распорядок, наружное взаимоотношение людей, сословий, правительства и народа. Аксаков не пренебрегает этим словом. Он понимает, что тесный сапог может намять ногу, натереть мозоли и причинить нестерпимую боль, при которой все другое будет забыто, а мысли сосредоточатся на одном тесном сапоге, как бы избавиться от него и как бы добыть себе более просторный и свободный сапог. Но вместе с этим Ив. С. Аксаков не останавливается на плохих сапожниках и на тесных колодках. Он идет далыпе. Он ставит вопрос, почему в сапожнике нет должного внимания к своему делу? Будутели другие сапожники шить лучше? И если бы мы сами, случись так, получили возможность "обшивать" других, кроить для них жизнь, вырабатывать внешния формы жизни, то сумелили и захотелили бы заботиться болыле всего об удобстве чужих ног, смоглили бы вывести все мозоли жизни?

Социальное и политическое слово, разумеется, слово улучшения, совершенства жизни, роста и развития ее, приносит, конечно, значительное и в высокой степени необходимое облегчение общественным и народным тяготам, напастям и бедам, но они, до корня, до сердца человеческого не доходят.

Все человечество, а в нем, как его части, и общества, и народы болеют двоякого рода болезнями: внешними и внутренними. Социальное и политическое слово целят и врачуют внешния болезни, а внутренния болезни исцеляются словом религиозным. А так как внешния проявления болезней зависят, прежде всего, от внутреннего благосостояния или неблагосостояния организма, то редигиозное слово властно действует и на внешнее положение, если оно, конечно, говорится только живою силою, исходит из сердца, а не бормочется устами, как пустой, холодный и мертвый звук. Оно, слово религиозное, таким образом является широким словом, заключает в себе и слово политическое, и слово социальное, очищает, облагораживает, смягчает сердце человеческое, а чрез него улучшает и жизнь, внешния формы и распорядки ее.

Но понятно тогда, что это религиозное слово, которого так страстно ждали от русского народа и в которое так убежденно верили Ив. С. Аксаков и его друзья, должно быть сказано со всей присущей этому слову силою, жизненностью и чистотою.

Народная русская душа представлялась Ив. С. Аксакову и его друзьям как самое совершенное и безупречно правильное зеркало, в котором в одном, предпочтительнее перед всеми другими "зеркалами" европейских народов, во всем своем величии и чарующем блеске может перед взорами всего остального человечества отразиться Христос и Его вечная евангельская правда. Если же на этом зеркале наслояется пыль или оно от кривой рамки, оправы приобретает изогнутость, то, естественно, что Ив. С. Аксаков и его друзья считают это величайшим несчастием, о котором тяжко болеют сердцем и о котором говорить, а если нужно, то и кричать-считают долгом своей совести.

Как же иначе? Русскому народу вверена величайшая святыня. Его историческая задача-раскрыть глубины этой святыни, очаровать, увлечь ими мир, а в силу случайных, исторических причин, человеческих слабостей, ошибок и заблуждений, эта святыня вдруг отражается неправильно.

Самато в себе она остается неприкосновенна. Ее повредить, исказить, изуродовать нельзя. Но отразить ее криво, уродливо в себе люди, конечно, могут. И эту святыню истины, сознательно или бессознательно, могут исказить, да на самом деле и искажают, самые близкие и почемулибо дорогие нам люди. Что же тут делать? Молчать? Замалчивать случайное уродование, искажение святыни? Жалеть людей? Бояться оскорбить их, огорчить? А святыни правды вам не жалко? Что искажение ее исказит жизнь, - этого не страшно? И в томъли, наконец, любовь к своему народу, чтобы видеть ошибки его, его недуги и уклонения от Божьего пути и молчать? Не говорить ему о них? Успокаивать его ложными речами? Тешить подлою лестью?

Ив. С. Аксаков и его друзья были не льстецы народа, а его преданные и верные сыны. Поэтому они не только горячо говорили русскому народу о заданной ему Божьей правде, но они искренно высказывали и всю правду о допущенных уже народом неправдах.

Они в основу русской народной жизни клали религюзные устои, много, пожалуй, болыые всего, писали о церкви, о значении ее, но они же горячо говорили и об уклонениях русской религиозной жизни от царственного пути истинной Христовой Церкви, о вялости ее, о въедающейся в нее мертвой казенщине.

У Ивана Аксакова, например, церковным вопросам посвящен целый том статей. Есть статьи о церкви и в других томах. Всего из шести, примерно, тысяч страниц около тысячи страниц о церковных современных делах. И из этой тысячи страниц наберется почти половина, где он говорит не о том, что хотелось бы видеть в русской церковной жизни, а о том, чему не следовало бы иметь места. Говорит об этом с болью души, с надрывом, но не может не говорить.

Душевная боль любящего сына церкви и родины усиливается еще тем, что его <юли часто не понимали, осуждали ее, требовали, чтобы он молчал о ней. Так, в статье, помещенной в газете "День" от 16го октября 1865 года, сорок лет тому назад, он скорбит, что его не хотят лонять.

- Наши статьи о некоторых недостатках церковного управления в Poccии, о замкнутости духовного сословия, "о не совсем правильном отношении церкви к государству и о различных лжах, затемняющих иногда у нас светлый лик истины, явленной миру учением православным, все это, как оказывается, - пишет Ив. Аксаков, - смущаетъ многих наших благочестивых читателей.

- Тут, - поясняет он, - кроется недоразумение. Мы не ослабить хотим религиозное чувство, а усилить; не уменьшить уважение к вере и к церкви, а поднять их на должную и заслуженную высоту. Вся беда в этом случае у нас, в Poccии, от того, что в деле церкви, как, впрочем, и во всем, ревнивее всего охраняется благовидност, внешнее благоприличие, и этим большею частью и удовлетворяется наша ленивая любовь к церкви, наша ленивая вера! Мы охотно жмурим глаза и в своей детской боязни страха открытой правды стараемся завесить для своих собственных глаз и для взора мира многое, многое зло, которое под покровом внешнего благолепия, благопрпличия, благообразия, как рак, как ржавчина, точит и подъедает самый основный перл нашего духовнообщественного организма.

- Конечно, - добавляетъ Ив. Аксаков, - преступен тот, кто, ради личной потехи кощунственно издеваясь, выставляет миру напоказ срамоту матери. Но едвали менее преступны и те, кто, видя срамоту ее, видя ее страшные язвы, не только не снедаются ревностью об ее чистоте, чести и излечении, но из ложного опасения нарушать благочестие, а в сущности, всего чаще по лении и равнодуишю, дают, почти заведомо, укорениться злу и недугам, мерзости запустения на месте святи

Ив. Аксаков говорит это тем сильнее и спокойнее, что понимает различие: он сознает, что язвы современной церковной жизни есть срамота не церкви, а срамота наша, и что эта наша срамота гибельна не для церкви, которую и врата адовы не одолеют, а для нас самих.

"Само собою разумеется, - говорит он, - что истина никогда не погибает, но извращенный путь ее развития в человечестве поведет к страшным бедам и потрясениям, и человечеству придется пережить много тяжких и напрасных испытаний, прежде чем снова восторжествует истина".

Боясь этих ненужных, тяжких испытаний, Ив. Аксаков и не боится смело подойти к самым больным вопросам жизни. Он понимает, что оценивать русскую жизнь по наличности ее, судить русскую народную душу по тому, как она уже проявила себя, - нельзя. Эта оценка будет не полная: где же полное проявление русского народного духа? Сто миллионов русского народа духовно спят. Тут приходится только гадать. По отдельным проблескам случайно прорвавшегося гения соображать:

- Это-отдельные лица! Случайные единицы! А что, если бы заговорил весь народ? Проявилась общенародная душа?

Об этом Аксаков и думает. Соображает, что надо, главным образом, будить в народе, кто это более других способен сделать. И он верно решает:

- Исключения могут быть, они и есть, но речь идет не о них. Речь идет об основном, а основная масса русского народа крепко держится церкви. И благо, что держится. Она и будет держаться. Народ не перестанет желать вечной правды, а основы ее в истинной церкви. Оте этих основ основа народной души и не отойдет. Но эту связь надо не ослаблять, не держать даже нерушимо, а следует укреплять, усиливать. Доле этот лежит на пастырстве, на нашем духовенстве.

Как бы там доселе жизнь ни складывалась, а духовенство у нас ближе всех стоит к народу. И каково бы оно, по человечеству, ни было, а влияние его могущесгвенно. Могущественно, правда, более в возможности, чем в действительности. Оно, наше духовенство, страшно много могло бы сделать для народа, гигантски поднять, духовно гиганта народ, но, к сожалению, возможность эта пока так и остается возможностью, не переходит в исполнение.

"Народ растет духовно, как трава, - пишет Ив. Аксаков в "Руси" в 1874 г. - Никто его не учит, никто не наставляет. Ему предоставлено обучаться и просвещаться верою самому, чрез присутствие в храме при богослужении. И во сколько можно, - он обучается и просвещается. Но воистину в христианском строе русской народной души и быта следует видеть скорее непосредственное действие благодати Божией, чем заслугу его духовных наставников!"

При этом Ив. Аксаков тут же дополяяет: "Мы вовсе не желаем бросать укоры в лицо русскому смиренному духовенству". Он смотрит вглубь вещей и видит, что беда тут не столько в отдельных случайных лицах, сколько в случайном, неправильно установившемся, по человечеству, порядке.

"Наши приходские священники лачно и все, огулом, конечно, "наемниками" быть названы не могут, но порядок, не ими созданный, а ими, только унаследованный, привел к тому, что священнослужительство, или пастырство, обратилось в сословную профессию, в один из бытовых видов "кормления", в ремесло, в своего рода еврейское левитство. Охотно допускаем множество исключений, но никто не станет отрицать, что таков общий тип и что исключения возможны лишь в виде трудного и тем более славного подвига. В виде тяжкой личной борьбы с общеустановленными формами жизни. Ремесленная сторона берет верх над стороной духовной, профессия - над миссией.

Причину этого Ив. Аксаков справедливо определяет в общегосударственном русском грехе, в казенщине, в чиновничестве, в бюрократизме, которые правду внутреннюю подменили правдой внешней, живую жизнь закрыли канцелярскими бумагамиг действительное развитие и благополучие жизни оттеснили благополучными отчетами.

Во втором томе полного собрания сочинений, в сборнике: "Славянофильство и западничество", в статье: "О казенщине о церковном строе", Ив. С. Аксаков горько печалуется, что реформой церковного управления при Петре живая церковная жизнь у нас была втиснута в тесные чиновничьи рамки духовного ведомства.

"Если можно с полною справедливостью назвать совершенно безличным то "духовное коллегиум", которое создано по мысли и плану сподвижника Петра, Феофана Прокоповича, - пишет на 435 стр. Ив. Аксаков, - то никак уже нельзя усмотреть даже следов живого соборного начала в этом высшем присутственном месте духовного ведомства. Оно не более как одно из верховных государственных бюрократических учреждений.

Результатом такого положения является взгляд на церковь "как на одну из государственных функций, как на часть государственного организма, которой отправления не самостоятельны сами по себе и не сами для себя существуют, а подчинены общей цели государственного организма, предназначены соображаться с его задачею, с его общим строем".

Отсюда русской церкви, вернее, русскому церковному ведомству вменяются совершенно сторонние задачи. Предписывается способствовать обрусению инородческих народностей, поддерживать определенный строй: крепостное право, так крепостное право и т. д.

"Такое мнение, - читаемъ мы на 35 стр., V т., в статье от 18-го сентября 1865 г., - не только ложно, но и совершенно вредно в практическом применении. Это, значит, смешивать царство не от мира сего с царством от мира, поставлять вечное в зависимость от временного, непреложное от случайного, внутреннее от внешнего, безусловное от условного, свободу бессмертного духа, от грубой плотской силы. Цековь не может и не должна служить государственным видам и соображениям и никаким посторонним целям, кроме одной цели, указанной ей единою главою-Христом. Если церковь настаивает на исполнении гражданами своих обязанностей, то не потому, что это выгодно для государства, а потому, что это требуется (и притом только в той мере, в какой требуется) самим Христовым заветом. Она имеет в виду не граждан, а членов Церкви, общество не политическое, а общество верующих, Она побуждает последних к совершению только своего хригстианского долга и только с этой точки зрения смотрит на доле в отношении к государству".

"Область церкви есть область духа. Та область, где священнодействует дух человека в своем искреннем стремлении к истине. Эта область должна быть совершенно изъята от полицейской опеки, - кем бы ни была налагаема эта опека: светскимъли или хотя бы даже самим церковным правительством".

"Послушание церкви со стороны верующих должно быть свободным, вытекать из глубоких внутренних влечений, а не из внешних побуждений или соображений. Такое послушание, по слову апостола Павла,. должно быть "не за страх, а за совесть", т.е. иначе: не за страх человеческий, не за страх уголовных наказаний, а за порыв к Богу, за стремление к Божьей истине в церкви".

Поэтому Иван Сергеевич Аксаков не устает требовать свободы совести, свободы вероисповедания, свободы даже перехода из православия, если кому угодно.

"Что лучше для церкви? - спрашиваетъ он в статье от 19-го апреля 1868 г. (газета "Москва"): малое, но верное стадо или же стадо многочисленное, но лицемерное, лживо ей преданное изеза боязни государственной кары? Если церковь (лучше бы: представители церкви) верует в свою внутреннюю духовную силу, то к чему содействие силы внешней? А если эта сила нужна, то не значители это, что нет достаточно внутренней силы? Тогда никакая полиция не оградит верующих от соблазна и отпадения".

- Тогда что же? - возражали Аксакову. - Тогда вы отворяете настежь дверь всяким соблазнам? Всяким волкам, которые придут и расхитят стадо.

- Нет, - отвечаетъ Ив. С. Аксаков, - мы только будим спящих пастырей стада. Призываем их стать самим на страже, сменив стражу полицейскую.

Апостолы не знали сторонней поддержки. Их сила была в силе их духа, в силе прогюведуемой ими Христовой истины. Власть кесарей была не с ними, а против них, и они, однако, победили.

К этой победе, победе духа и зовет Ив. Аксаков предстоятелей русской церкви. Наиболыыаго простора и свободы для духовных сил верующих чад церкви и молит. Пробуждения живых, но сонных сил церковных; оживления вялой русской дерковной деятельности и чает:

"Внутреннее управление церкви, - говорит он словами г. Ив. П. в "Руси" в 1882 г., - должно быть предоставлено ей самой, а характер этого внутреннего управления определяется ясно как историей церкви, так и ее внутренним существом. Самым названием ее, которое дает, себе церковь. Церковь называет себя соборною, а потому и характер перковного управления должен быть - соборный. И никакия исторические обстоятельства, никакия формы народного и церковного управления не могут устранить в жизни церковной надобности собирать соборы".

Наше время, насущные нужды современной церковной жизни прямо взывают к такому всероссийскому церковному собору. Столько наболело в народной душе, столько накопилось неразрешенных религиозных вопросов, что канцелярским путем, предписаниями и циркулярами духовной коллегии с ее немногими членами по назначению, всех духовных нужд истомившейся народной русской души не утолить. Нужен свободный голос всей соборной церкви.

"Только при этом голосе свободной соборной церкви, заключает Ив. С. Аксаков словами приводимаго им автора, известного московского пастыря протоиерея Иванцова-Платонова, - и может восстановиться у нас правильное течение и самостоятельное развитие церковной жизни".

II. Владимир Соловьев.

В 1881 году, после ужасного события 1-го марта, Св. Синод обратился к чадам православной церкви с пастырским воззванием, в котором оплакивал пагубное нравственное состояние русского народа и подробно перечислял общенародные грехи и беззакония: вольномыслие, гордость ума, неверие, погоня за внешнеми благами жизни и т. д., и т. д.

Послание не осталось незамеченным. Глубоко верующий и искренно преданный церкви, Владимир Соловьев тогда же отозвался замечательною статьею: "О духовной власти в Poccии". Статья эта перепечатана теперь в полном собрании сочинений Владимира Соловьева, в третьем томе.

Со времени напечатания ее прошло почти двадцать пять лет, а она и в наши дни имеет, как и тогда, свое громадное жизненное значение.

Статья признает справедливость всех горьких упреков Св. Синода русскому народу, но она вместе с тем выдвигает новую сторону дела, требует существенного дополнения, отмечает в пастырском воззвании Св. Синода умолчание об основном духовном недуге русского народа.

"Помимо всех грехов и беззаконий в отдельных лицах и сословиях, - говоритъ Вл. Соловьев, - русский народ в своей совокупности духовно паралпзован. Нравственное единство его нарушено. Не видно в нем действий единаго духовного начала, которое бы, как душа в теле, внутренно управляло всею жизнью".

И Вл. Соловьев с особой силой настойчиво подчеркивает в пастырском послании Св. Синода умолчание об этом основном недуге русской жизни-о духовном застое народа.

"Странно и прискорбно такое умолчание, - сокрушается философ-христианин, верный сын церкви. - Прискорбно и странно не только по важности дела, но и потому, что этот великий народный недуг ближе всего касается иepapxии русской церкви, находится в области ее прямого ведения и от нее прежде всего может и должен ожидать своего уврачевания".

Владимир Соловьев даже не входит в рассуждение о духовных силах русского народа. Оно, само собою, разумеет громадность их. Россия велика пространством: занимает шестую часть земного шара. Она заселена свыше чем стомиллионным народом. Какая бы жизнь должна была здесь развернуться! Каким ключом шипучим бить! Какою яркостью и разнообразием красок переливаться!

Есть все это? - Нет! Вяло все, сонно, уныло. Не жизнь, а прозябание. Огонь жизни чуть-чуть теплится, а не пылает ярким пламенем. Какая тому причина? Сил духовных в народе мало? Не справиться с громадой жизни? Не провернуть ее? Не по плечу одушевить, зажечь, вдохновить?

Не то. Сил много. Сил избыток. Сил, как у былинного богатыря, который говорил: "Если бы ввернуть кольцо в землю, - взял бы я его и с ним всю землю-матушку перевернул". Только беда народа-богатыря: нет у него кольца, не дают ему, не указывают, где и как ввернуть. Самые силы духа не будят, на простор, на труд жизни не вызывают.

Этот духовный застой народа, слабое раскрытие нравственных сил страны Вл. Соловьев справедливо называет не болезнью только, а и грехом. Чьим грехом? Владимир Соловьев не скрывает истины. Помня слова Спасителя: "Богу одному надо кланяться и Ему служить", философ-христианин радеет сердцем о Боге, о служении Ему, а не о людских самолюбиях и об угождении им.

Владимир Соловьев с того и начинает, что говорит:

- Полное применение всех сил духа русский народ может найти только в осуществлении правды Христовой на земле.

"Если Россия не по имени только, но воистину есть страна христианская, то в основе ее общественной организации и жизни должно лежать нравственное свободное единение людей во Христе, образующее духовное общество, или церковь.

"Существуя во внешней среде гражданского общества и государства, церковь не может обособиться и отделиться от этой среды, но должна воздействовать на нее своей духовною силою. Церковь должна привлекать к себе государство и общество. Должна постепенно уподоблять их себе, проводя свое начало любви и согласия во все области человеческой жизни.

"Как орудие, как орган такого воздействия церкви на мирское общество, существует учреждение духовной власти, или Иерархия церковная.

"Сия иерархия особенно предназначена своим авторитетом и влиянием служить духовному объединению человеческого общества, вводя присущее церкви начало любви в жизнь гражданскую и в дела государственные, и не словами только молясь, но делами, заботясь о том, чтобы имя Божие святилось в людях, чтобы царствие Божие пришло в мир и чтобы воля Божия исполнялась не на небе только, но и на земле.

"Так должно быть по правде, - добавляет тут Вл. Соловьев, - но не то мы видим на деле. Церковь Христова свята и непорочна, но иерархия российская, без сомнения, может погрешить, может уклониться от долга и призвания своего. И не нужно нам останавливаться на предположении о возможности такого уклонения, когда история явно свидетельствует о его действительности.

Далее Вл. Соловьев не останавливается уже на временах святых отцов обще-христианской церкви, которые предстательствовали перед правителями и государями за своих пасомых, за отдельных лиц, за города и целые области. Он не говорит о том могущественном влиянии, которое свободный и властный голос церкви оказывал на самое законодательство страны. Владимир Соловьев вспоминает влияние церкви через достойный голос пастырей у нас на Руси.

"Было время, когда духовная власть в России, хотя и скудная деятельными силами, представляла, однако, христианское начало в обществе. Не соперничая со властью государственной, но и не унижаясь перед ней, не потворствуя дурным инстинктам, но и не отчуждаясь от них, она в глазах государства и в глазах народа действительно занимала должное ей высокое против нравственных требований духовной власти и не захотел правде ее подчинить свой произвол. Духовная сила, высшее третие, объединяла народ и правительство, ставя им обоим обшую, единую, вечную целы водворение правды Божией на земле.

Русские святители не просто освящали власть, как власть, требуя ей во что бы то ни стало поклонения, - они святила ее на самом деле, свято руководили ею, направляли к святым целям, к служению святым целям, к служению святым благам страны.

Позднейшие времена значительно раздвинули рамки жизни, осложнили жизнь, а вместе с тем раздвинули, конечно, и осложнили труды и задачи духовных вождей народа, предъявили и продолжают предъявлять русскому духовенству все новые и новые запросы. Нужны бы новые проявления творческой силы духовенства. Нужно бы усиленное влияние пастырского голоса на жизнь, на все стороны ее. Нужен бы видный отпечаток воздействия на выработку новых форм общественного и политического быта. Но все это - "нужно бы". Все это - "бы", "бы" и "бы". На деле об этом странно как-то даже и говорить. Странно ставить вопрос. Странно думать.

Владимир Соловьев кратко, но сильно так определяет всем известное современное положение русской церкви:

"Явное бессилие духовной власти. Отсутствие у нее общепризнанного авторитета и общественного значения. Безмолвное подчинение ее светским властям. Отчуждение духовенства от остального народа. В самом духовенстве раздвоение между черным (монашеским) - начальствующим, и белым - подчиненным. Деспотизм высшего (правящего духовенства) над низшим, вызывающий в этом последнем скрытое недоброжелательство и глухой протест. Религиозное невежество и беспомощность православного народа, дающая простор бесчисленным сектантам. И, наконец, равнодушие или же вражда к христианству в образованном обществе".

Приговор суровый. Но это-приговор, а не оговор. Приговор сделан не с злорадством, а с тяжелою душевной болью. Это не голос Хама, смеющегося над наготой отца; это - слова Сима, который хотел бы видеть своих духовных отцов действительно отцами живого духа в стране, вдохновителями народа, полноправными и заслуженно-признанными духовными вождями родины.

И если не только миряне, а и мы сами, духовные пастыри, если мы без всякого лукавства, по чистой иерейской совести, как перед Богом, спросим себя, оценим свое положение, - разве мы не вынуждены будем признать, что только лишь приведенные слова Владимира Соловьева-горькая, но одна чистая правда? Разве мы, духовные, не отошли от жизни? Разве мы - живые деятели народа, властные строители жизни? Соль земли? Свет мира? Закваска, дрожжи, подъемная сила народа? Больно и спрашивать, ставить вопросы. Эти великие слова евангельский: "соль земли", "свет мира", "закваска в тесте" звучат не как радостный и бодрый праздничный благовест, призыв к Божию "деланию", а как тоскливый великопостный удар колокола, напоминающий о необходимости покаяния в грехе "неделания".

Где и в чем русское церковное представительство в два последние века проявило свое благотворное влияние на русское общество и государство? Когда Петр Великий, по соображениям государственной выгоды, заменил казни раскольников фискальными против них мерами, когда затем Петр III, Екатерина II, Александр I и Александр II, по личным побуждениям человеколюбия и веротерпимости, все более и более ослабляли религиозные преследования, - то иерархия не только не руководила ими в этом, но и задерживала их добрые начинания. Затем, вообще, в два последних столетия в России немало было сделано успехов общественных: крепостное рабство постепенно смягчалось и, наконец, совсем упразднено, смягчались уголовные законы, уничтожены пытки и почти уничтожена смертная казнь, допущена некоторая свобода исповедания.

Все эти улучшения, без сомнения, предпринимались в духе христианском, и, между тем, представляющая христианское начало в обществе власть духовная никакого участия во всем этом не принимала. (Другими словами, живой дух Христов не прекращал своего действия в людях, в христианской стране, живая церковь Христова свое дело делала, но она, церковь, это делала приметнее через мирян, нежели через духовенство. Паства духовная была деятельнее пастырей).

В заключение Вл. Соловьев спрашивает:

- Можно ли указать, в каком добром общественном деле в России за последние два века видно было деятельное участие иерархии?

И в ответ - опять глубокая скорбь, опять горькое сознание:

- Требуют к ответу, а мы безответны. Кого назвать? Что указать? Кто из нас, духовных, предстательствовал когда теперь перед суровою властью за народ, за общество? В годины тяжких бед страны: голода, эпидемий, безработицы, где открывалась щедрая общенародная помощь со стороны церкви? Какие монастыри кормили ежедневно тысячи голодающих, как бывало в старину? Из каких обителей шли иноки и инокини на борьбу с цингою, с тифом, с холерой? Тысячи светских девушек на полях кровавого Востока самоотверженно служат "Красному Кресту"; там есть дворянские, земские, городских дум врачебные отряды, - есть ли тысячи, хотя бы сотни монахинь, имеются ли отряды многобогатых обителей Печерской, Сергиевской, Почаевской, петербургской Александро-Невской? Думали ли об этом? О чем-нибудь подобном? О крупном, достойном крупной величины-церкви?

"Кто же виноват после этого, - спрашивает Вл. Соловьев, - если все добрые начинания мирской власти, лишенные высшего руководства духовного начала, не привели к положительным результатам и, разрушая зло, не создали добра? Кто виноват, что народ, освобожденный государством, но не находящий достаточного руководства со стороны духовенства, предоставлен собственным темным инстинктам? И что же мудреного, наконец, если в этом народе те, у кого духовная потребность сильнее, - идут в секты, а у кого слабее, - в кабак?"

Духовное стадо, как и всякое другое стадо, за которым нет надлежащего духовного призора и попечения, - не может не разбредаться. Оно должно разбредаться. Оно будет разбредаться. Да оно и разбредается. Приходится силой держать в стаде: не столько к нему примыкают, сколько из него бегут. Почему?

Все это - вопросы, от которых нельзя отмахнуться, нельзя отделаться напускным пренебрежением, отписаться ханжескими софизмами и деланным, лицемерным возмущением. Тут требуется не негодование, а покаяние; смирение не на бумаге, а действительное, в душе; смиренное сознание своей действительно долговременной слабой духовной деятельности и пробуждение, усиление, неудержимый порыв к немедленному оживлению русской церковной жизни.

"И не нужно для этого никаких внешних чрезвычайных мер, - говорит Вл. Соловьев, - ни восстановления патриаршества, ни созвания вселенекого собора. Единовластие (патриаршеское) пап не спасло же римскую церковь от заблуждения, а напротив - привело к нему". Не нужен и вселенский собор для оживления русской церкви: бессилие духовной власти - недуг не вселенской собственно церкви, а нашей, русской. Нам самим надо и думать, как избавиться от него. И думать не единолично, не чиновничьим умом, не в обер-прокурорских канцеляриях, а думать церковно, соборно, собором всей русской церкви".

Владимир Соловьев далее намечает и задачи будущего, столь необходимого современной русской церкви поместного собора, ставит вопросы, которые нужно будет разрешить, указывает даже заранее ответы на них. Он пишет: "Собор русской церкви должен торжественно исповедать, что истина и церковь Христова не нуждаются в принудительном единстве форм и в насильственной охране и что евангельская заповедь любви и милосердия прежде всего обязательна для церковной власти. Посему собор русской церкви, признав эту заповедь за высшее правило деятельности, должен ходатайствовать и перед светским правительством об отмене всех утеснительных законов и мер против раскольников, сектантов и иноверцев.

"Всеми этими запрещениями и утеснениями раскол и секты ведь не уничтожились и I церковь не прославилась. Ужели еще не явно, что этот путь ложный и гибельный. Ужели не пора его оставить? Отчего бы духовному правительству не взяться за религиозное движение в народе с хорошей его стороны? Против тайной ревности старообрядцев ко всему божественному, церковное правительство должно усилить свое просвещенное рвение. Оно должно показать и всем ищущим сектантам, что ему так же, и еще более, дорога правда Божия и христианская жизнь в духе и истине, как и им. Тогда они пришли бы к нему и - от него получили бы то, чего ищут: живую православную вселенскую веру.

"Далее, собор русской церкви, признав, что истинная вера не боится свободного исследования, должен отказаться от духов

Категория: Свящ. Г.С.Петров | 15.11.2007
Просмотров: 1121 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 0
avatar
Залогиньтесь
Поиск
Новости отовсюду
Статистика






Copyright MyCorp © 2019 Сайт управляется системой uCoz