Вторник, 12.12.2017, 14:21
  Фарисеевка...аще не избудет правда ваша паче книжник и фарисей, не внидите в Царствие Небесноe...
Меню сайта
История Церкви
Свящ. Г.С.Петров [7]
Запросы современной церкви (1905 г.)
Д.И.Багалей [12]
История города Харькова. Церковь и духовенство
По пути возрождения [13]
Материалы СЦ ЕХБ
Свящ. К.Смирнов [7]
Письмо Патриарху Тихону
А.Левитин–Краснов, В.Шавров [3]
Очерки по истории русской церковной смуты
Да будут все едино [16]
"Низовой" экуменизм. Или попросту братолюбие.
Оливье Клеман [43]
Беседы с патриархом Афинагором
Сегодня
Чтения от Библия-центр

Богослужебные указания
Голосование
Как вам наш новый дизайн?
Всего ответов: 128
200
-->
Друзья сайта

Библиотека святоотеческой литературы

Marco Binetti. Теология, филология, латинский язык.







Библиотека Якова Кротова



Богословский клуб Эсхатос

Главная » Статьи » История Церкви » Оливье Клеман

"Братолюбивый бедняк"
"БРАТОЛЮБИВЫЙ БЕДНЯК"

Фанар летом - изумительное место встреч, перекресток Церквей и народов. Патриарх принимает каждого, беседует с ним по-гречески, по-французски, или по-английски (языки, на которых он говорит свободно), но может сказать и несколько дружеских фраз по-итальянски, по-немецки, по-испански. Общение с ним исключительно непринужденно: стаканы со свежей водой, чашки с ароматным кофе передаются из рук в руки; люди вместе читают Отче наш и даже -когда в компании есть француз - поют Марсельезу, которую патриарх переделал на свой экуменический лад: "Вставайте, дети Церкви, настал день единства". Афинагор I оставляет на завтрак почетных гостей и среди них - почти всегда православных, принадлежащих к Церквам в рассеянии или к другим Церквам-сестрам. По монашеским правилам, "патриарх не может иметь цветов у себя на столе", и дамам подают всегда отдельно. Трапеза проста и проходит быстро. Все собираются в рабочем кабинете за кофе. Малыши дремлют на коленях у своих матерей - материнство гречанок отмечено каким-то царским смирением; дети возятся и шумят. Патриарх предпочитает их всем остальным, даже и отцу Бергето, обслуживающему главны католический приход Бейоглу и в каком-то смысле представляющему Павла VI неподалеку от Фанара. Элегантный, благовоспитанный, лощеный, одетый всегда в светское, этот церковный сановник напоминает дипломата высокого стиля. Патриарх взволнован, но разговаривает с ним, но думает, видимо, о другом. Внезапно его лицо освещается внутренним светом: нашел! Он хватает со столика, стоящего рядом с его рабочим столом, маленького музыкального ангела и позолоченного дерева, ангела поистине в итальянском стиле, долго роется в куче своих бумаг, находит концерт, заботливо упаковывает ангелочка и предлагает его смуглой девчушке, что, набегавшись по комнате, уселась теперь на его колени. Отец девочки - известный греческий врач из Америки, и патриарх показывает ему лекарства, которыми он пользуется. "Но разве бывает лекарство от старости?" Внезапно он встает и направляется к молодой паре, которая только что пошла вместе с маленьким мальчиком. Это православные ливанцы, члены молодежного Движения, обновившего всю христианскую жизнь в Антиохийском патриархате. Они хорошо знают патриарха, и, возвращаясь из Европы, останавливаются в Стамбуле специально, чтобы его повидать. Они молоды и хороши собой. Патриарх смотрит на них со всей сердечной теплотой старика, который, что редко бывает, не ревнует к молодости, но благословляет ее. "Какой у тебя красивый, крепкий отец, - сразу же говорит он мальчику, - тебе бы радоваться на него". Во всей этой православной сутолоке визитеры из католиков и протестантов стараются сохранить подобающий вид, жены английских священников в мини-юбках благочестиво поджимают колени, патриарх щурится, супруге доктора Рамси он говорит, что она - первая дама, the first lady англиканской Церкви, все пространство в комнате как будто подрагивает от жары, ребенок дремлет па коленях у матери. Жара населяет своими летучими видениями красноватые холмы за Золотым Рогом. На стене - старый заслуженный солдат - генерал Севдет Сунай, президент Турецкой Республики, "в Центральном парке водятся белки, в Милуоки построена новая греческая церковь, очень красивая", на другой стороне Ататюрк гениально перевоплощается в серого тотемического волка, которому поклонялись турки у подножия Тянь-Шаня. "Мы находимся здесь уже три тысячи лет", - говорит патриарх, над ним - икона Матери Божией, со странно закутанными руками, с отрешенным, чистым, как бы ушедшим в даль ликом - таково и тайное лицо патриарха, "отделенного от всех, единого со всеми".
"Я - гражданин мира, - говорит Афинагор I. - Я принадлежу Востоку, но я стал гражданином мира". От Эпира до Македонии, от Балкан до Соединенных Штатов, от американской мечты к космополитическому опыту, который приносит ему каждое лето на Фана-ре, он пришел к видению той всемирной республики, чьей закваской станут христиане, и где каждый человек и каждый народ найдет свое место - видению того великого братства народов во Христе, о котором говорил Достоевский при открытии памятника Пушкину.
В Халки, куда патриарх отправляется отдохнуть после праздника Успения, он, воспользовавшись анфиладой двух гостиных, любит вечерами посмотреть австрийские кинохроники или австрийские документальные фильмы. Вот общество, сыгравшее столь активную роль в создании современного мира техники. Не утратив при этом своей утонченности и не потеснив Церкви. Вот страна, лишенная воли к власти, но сохраняющая наследство великого многонационального государства; короткая лента была, кстати, посвящена процветанию венгров и словенцев. Вот мир, свободный от страха. В 1967 году патриарх мечтал, что вселенский Собор, созыву которого он содейстствовал, соберется в Вене, и австрийское правительство пригласило его в этот город во время его большого путешествия по Западной Европе. Однако приглашение религиозного лидера со стороны не Церкви, а государства, смутило турецкую сторону. И патриарх отказался от поездки в Вену.
На экране, где показывалось турне австрийского дирижера, внезапно появляется Россия. Равнина, снег. Пейзаж приобретает какую-то значительность, в нем есть что-то мягкое и одновременно тяжеловесное, и что-то незавершенное, неопределенное. Австрия - страна с былой историей, Россия - с историей будущей. Православие невидимо заквашивает это тяжелое тесто. Патриарх знает это. Грек с Балкан, где в греках часто текла славянская кровь, - византиец, помнящий и о том, что Россия на вершинах своей мысли стала, по выражению Василия Татакиса, "Византией после Византии", православный, потрясенный мученическим русским опытом XX века, Афинагор I питает большую любовь ко "святой Руси".
Огромное дерево православия вписывается в него как крест на карте земли. Корни лежат в Иерусалиме. Патриарх дважды ездил туда, во второй раз, чтобы встретиться с папой. В Александрии и Антиохии - первые побеги, первые выражения египетского ощущения вечности и семитического ощущения истории, в Константинополе - провиденциальное горнило, где соединяется все лучшее Азии, Африки и Европы, дабы стать вместилищем Света. Легендарный маршрут апостола Андрея из святой Земли в Византию и дальше до самой Скифии обрисовывает вертикальный стержень креста. Россия на Востоке, рассеяние Европы и Америки к западу изображают две его горизонтальные прекладины.
"Все народы хороши. Я принадлежу всем народам. Закваской человеческого единства должно быть единстство христиан".

Время патриарха строго распределено. В 8 часов -

утреня, до которой он работает или размышляет около часа. В 8 часов с половиной - первый небольшой завтрак. До десяти часов он принимает своих сотрудников, узнает новости, делится впечатлениями от них. От десяти до часу дня дверь его открыта для всех. После обеда (и летнего послеобеденного сна), патриарх работает в своем рабочем кабинете. Вся почта, а также и счета проходят через его руки, ибо он авторитарен и скрупулезен. В пять часов - вечерня. Затем в течение часа он подписывает бумаги. Короткий обед с одним или двумя друзьями. По вечерам чтение. Ныне патриарх не поглощает книгу за книгой, он довольствуется просмотром того, что ему посылают, рискуя задержаться лишь в том случае, если наталкивается на мысль острую, близкую к жизни. Газеты, напротив, привлекают его все больше и больше, ибо они рассказывают о текущей жизни во всех ее формах: религиозной, политической, научной. Патриарх же все больше стремится понять сегодняшних людей, чтобы на их языке передать им радость бытия Божия.
Это страстное желание познать человека так наглядно проявляет себя тогда, когда после дневного завтрака патриарху приносят почту. Он распечатывает ее сам с каким-то явным удовольствием в пальцах, не переставая между тем беседовать со своими гостями. "Уже пятьдесят восемь лет я распечатываю почту с неизменным любопытством и даже с неизменной радостью. Корреспонденция: отличное слово! Все эти послания говорят о том, что человек по сути своей природы жаждет любить и быть любимым".
Когда вечером он неторопливо едет по улицам Стамбула, то видишь его радость - радость быть человеком среди людей. Работа окончена, толпа обретает свой восточный вид, она предается ленивым развлечениям, в которых есть что-то примитивно созерцательное. 132
"Радость - первое право человека", - говорит тогда патриарх, сочетая таким образом "Декларацию прав" с ясновидением духа. "Радость '- имя Божие". "Имя Божие - радость".

В нем ощущается необычайная потребность в деятельности, как будто он все хочет сделать сразу. Во время беседы он не только уступает искушению распечатать почту, но и тогда, когда порой ему приносят доклад, или досье, он проглядывает его на месте и кладет в стопку бумаг, которая вырастает по правую руку от его кресла, или же подписывает письмо или какое-то решение. В течение всего этого времени он полностью владеет беседой, помнит о каждом из своих собеседников, готовит подарок для ребенка или отыскивает для своего старого келейника деньги на телеграмму.
"Для меня все можно выразить одним словом: я нападаю, всегда нападаю. Но не на людей, а непосредственно на свою цель. Как только эта цель выбрана, я знаю, что нужно идти на жертвы. Я знаю также, что нужно уметь быть терпеливым. Когда я проигрываю сражение, я не застреваю на этом, не ломаю голову себе: виноват - не виноват. У меня нет такого слова: к несчастью. Я всегда атакую".
Но он умеет испытать настоящую радость и от запаха жасмина, и наблюдая за полетом птиц, когда в конце дня они уходят в открытое море, или вдруг прервав беседу в саду, чтобы понаблюдать за той сложной работой, которой заняты муравьи. В Халки он приобрел кусок земли неподалеку от школы, где находится неиссякаемый источник. Это позволило ему оросить парк, окружающий школу, и еще более украсить ее. И можно видеть, как с непокрытой головой, подоткнутым подрясником он любовно ухаживает за своим садом.
Он умеет и все разом отодвинуть, чтобы целиком отдать себя тому, кого он принимает. "Он во всем преувеличивает", - с улыбкой сказал мне один из его друзей. Он не столько преувеличивает, сколько полностью выражает себя на том языке жестов Востока, который мы настолько утратили, что нам понадобились психодрамы, хэппенинги с их сомнительными пароксизмами, чтобы мы могли осмелиться выразить ими всю нашу сущность. Патриарх идет прямо навстречу другу, целует его, прижимает его голову к своему плечу, властно берет его за руку, и тогда чувствуешь, если оставить в стороне "фрейдо-марксистские" пошлости, как это хорошо - иметь отца. Посмею ли сказать? - отца и мать, ибо в патриархе есть не только отцовская мужественность, но и материнская нежность, то "благоутробное милосердие", о котором говорит Библия.

В особенности он умеет смотреть другому в глаза, и таким образом находить его или встречаться с ним вновь. Смотреть не на черты лица, но всматриваться взглядом во взгляд, в его сокровенную суть, ибо он; умеет жить с радостью от присутствия другого, с ра-; достью, возвещающей, что двое едины в Боге.
Двигаясь непрестанно вперед, он сохраняет и нерушимое, незыблемое ощущение тайны. Все представляется ему удивительным, чудесным: самые простые вещи, но в особенности чье-то лицо, чье-то присутствие. Он идет навстречу чуду. И чудо вдруг происходит. Великие дела Божий продолжаются. "Бог наш есть Бог чудес".

"И когда ситуация уже полностью не в нашей власти, нужно положиться лишь на милосердие Божие. Тогда страх исчезает. Остается лишь упование".
Каждый день он читает главу из Евангелия. Евангелие научило его тому, что непостижимый Бог - это тайный друг, и что в мире имеет смысл только любовь. Но "если все позволено, не все полезно", - говорит Апостол. Патриарх подчиняется всей строгости правил монашеского Типикона. "Я отчасти монах Халки, отчасти Афона, отчасти Мони Петраки, что в Афинах". Я наблюдал, как в течение двухнедельного Успенского поста он ел за каждой едой лишь постную тарелку супа и несколько маслин, тогда как общее меню на Фанаре включало также помидоры, картофель, фрукты. И ничего не пил, кроме воды. И не пил ничего по средам и пятницам (аскеты придают особую важность "сухому посту"). "Единственная вещь, без которой мне трудно обойтись, - признался он мне, -это растительное масло".
И при этом мирном принятии монашеских правил, которые он не налагает на других и не всегда одобряет, он стал человеком свободным и цельным.
После болезней своей молодости, он становился все здоровее и здоровее. Чем старше он становился, тем крепче себя чувствовал, говорил он мне. "Но теперь я слишком стар".
Теперь он чувствует себя всегда готовым ко сну. "Как только я кладу голову на подушку, я засыпаю". Однако он спит мало, и сон его быстро прерывается. Ночью он прохаживается по саду. Заходит в притвор храма. "Перед иконой Богоматери я зажигаю две свечи, одну за живых, другую за умерших". И он молится - "То, что я Ей говорю, то, что Она мне отвечает, какими словами это передать?"
Аскеза, не крайняя, но собранная и "средняя", согласно Типикону, молитва долгих византийских богослужений, упование и удивление соединились в нем гак, что сон всегда полон сновидений. Освобожденное от всех богоборческих сил, бессознательное и его образы стали вестниками Божиими. "Я вижу много снов, - сказал мне патриарх. - Каждый раз, когда меня донимает трудная проблема, решение приходит ко мне во сне". Иногда они становятся знаками предупреждения. В августе 1968 года Афинагор I страстно желал отправиться в Москву, чтобы завершить большое паломничество, посвященное православному единству, которое он предпринял осенью. Но обещанное приглашение запаздывало. "Теперь я знаю, что не поеду в Россию, - сказал он мне утром. - Мне снилось, что я приглашен туда и уже готовлю свое послание патриарху Алексию. Но внезапно все смешалось таким образом, что я понял, что ничего этого не случится". Образы, посещающие его во сне, часто открывают ему свой смысл: ему снилось, как папа и он с муками карабкались по двум склонам горы, на вершине которой находилась евхаристическая чаша, Святой Грааль. Во всем этом патриарх до мозга костей остается греком. Греки всегда любили сны, и языческое гадание по снам нашло место и в византийском христианстве. Но следует указать и на чисто библейскую традицию сновидений. Септуагинта переводит словом "экстаз" еврейское слово, обозначающее "сон" Адама, во время которого Создатель сотворил женщину. И старые монашеские истории нередко говорят о видениях "в экстазе", т.е. сне, очищенном, пропитанном молитвой, ибо молитва должна мало-помалу проникагь в него, очищать от злых сил, открывать свету: "Аз сплю, но сердце мое бдит".

Есть что-то от старца, от geronda в Афинагоре. Подобно Иоанну XXIII, он лишен романтизма и аффектации, хотя в нем есть благородство и красота, в которых выражается и как бы превосходит себя великолепие Византии. Патриарх расположен ко всем, полон жизни и чувства юмора. Он обладает прозорливостью детей и мудрецов, для которых все является знаком и властью. Или, скорее, которые знают, что в Боге все
- знак. Известно, что к Иоанну XXIII относили евангельские слова о Предтече: "Был человек, посланный от Бога, имя ему Иоанн". Слова, которые тотчас приводят на память "свидетеля света". Он относит их и к нынешнему папе Павлу VI, потому что, говорит он, сегодня нужно не размышлять, но возвещать людям подлинного Христа распятого и прославленного. То, что апостолу Павлу дано было возвестить в Первом Послании к Коринфянам, ныне дано второму Павлу возвестить сегодняшним людям. Представляя мне митрополита Принцевых островов, маленького старика с живыми глазами, он добавляет: "Он сам принц, принц духа и сердца, и поистине поэт". Тот отвечает ему, что патриарх тоже поэт. И он в свою очередь: "А если не быть поэтом, как говорить с людьми?" Однажды он пустился в долгую экзегезу по поводу моего имени и фамилии, и представляя меня, прибавлял: "Вот богослов милосердия, чего так не хватает богословам!"
Всякое глубокое слово, пущенное как стрела, он окутывает юмором, он возвращается к парижской песенке, которую в 1918 году напевали в Монастире, "Что такое жизнь? Немного счастья, немного страдания..."

Он очень высок, тонок, почти худ, во всех его жестах есть что-то веселое и стремительное. В нем нет ничего застылого, расплывчатого или светского, он полон энергии - в святоотеческом смысле этого слова

- действия и присутствия. Живая худоба, смуглость кожи (того цвета, каким рисуют лики на иконах), исключительная молодость взгляда в сочетании с белизной бороды и волос, все свидетельствует о победном прохождении сквозь огонь. Достаточно посмотреть на его фотографии, сделанные на Корфу и в Америке, чтобы своими глазами убедиться в действенности очищения, выразившемся в цельности и прозрачности. Некоторая тяжесть, результат усталости и старости, или величия более царственного, чем монашеское, возникает иной раз тогда, когда он расслабляется. Но достаточно пустяка, и все его существо вновь собирается, и мы как бы ощущаем его напряженность, что делает патриарха одновременно воинственным и безоружным. И возраст ныне ложится на его плечи как детская хрупкость.

У него очень черные глаза, маленькие и прищуренные в лукавстве, но серьезные и огромные в соприкосновении с великим. Борода его не столь уж густа, как можно предположить по фотографиям, скорее это длинные белые пряди, какие бывают у стариков на византийских фресках или у библейских пророков. Его жесты, его манера вытягивать тело или укутывать подрясником ноги, когда он садится, отмечены византийским или романским стилем. Нос его прям, тонок и правилен, и при царственном подергивании ноздрей он придает этому лицу классическую, истинно эллинскую красоту. Высокий лоб, побледневший от мысли и молитвы, отмечен православной аскезой, которая смягчает лицо, концентрирует его во взгляде между небом лба и землею рта, преображенной белизной бороды и усов.
Рассказывая мне о своем путешествии в Софию, где толпа окружала его с горячим почитанием, он не преминул, как и Апостол, отстраниться от него. "Я говорю не от себя. Сам по себе я ничего не значу. Скажем так: Был человек, которого звали Афинагор". И ненадолго до нашего расставания: "Что вы собираетесь сказать обо мне? К чему? Был человек по имени Афинагор. Он дожил до глубокой старости. Сам по себе он ничего не сделал. Он пытался любить людей, сам будучи лишь песчинкой среди миллиона других".

Святой Симеон Новый Богослов говорил, что человека во Христе следует называть "братолюбивым бедняком".

Категория: Оливье Клеман | 04.03.2009
Просмотров: 947 | Рейтинг: 4.0/1 |
Всего комментариев: 0
avatar
Залогиньтесь
Поиск
Новости отовсюду
Статистика






Copyright MyCorp © 2017 Сайт управляется системой uCoz