Пятница, 21.07.2017, 00:34
  Фарисеевка...аще не избудет правда ваша паче книжник и фарисей, не внидите в Царствие Небесноe...
Меню сайта
Мой креатифф
Статьи [11]
Юмор [2]
Сегодня
Чтения от Библия-центр

Богослужебные указания
Голосование
Какими версиями "Цитаты из Библии" вы активно пользуетесь?
Всего ответов: 183
200
-->
Друзья сайта

Библиотека святоотеческой литературы

Marco Binetti. Теология, филология, латинский язык.







Библиотека Якова Кротова



Богословский клуб Эсхатос

Главная » Статьи » Мой креатифф » Статьи

Казус Малецкого - 1
В "континентальной" версии своего разноса романа Людмилы Улицкой "Даниэль Штайн, переводчик" (объём которой раз в десять превосходит "новомирскую") Юрий Малецкий выдвигает счёт уже не только автору и персонажу, но и прототипу главного героя - покойному о.Д.Руфайзену. А это, господа присяжные заседатели, переводит разговор совсем в другую плоскость и требует анализа по законам иного жанра. Хотя и утверждет ivanov_petrov, что "дела это не меняет... Не более, чем начало Трех мушкетеров, где автор признается, что нашел записки капитана королевских мушкетеров д'Артаньяна и почти ничего к ним не прибавил" , но претензии в адрес Руфайзена (не Штайна) слишком уж серьёзны, а вердикт однозначен: "И если самому Руфайзену необходимо вменить в вину то невероятно фальшивое положение, в которое он себя поставил, проповедуя свой еврейский иезуанизм в облачении католического священника, то и сама Римская Церковь заслуживает упрека за то, что она в лице своей иерархии до последнего воздерживалась от прещений против очевидного вероотступника (...) В расследовании “дела Руфайзена” можно поставить точку.".

Продравшись через многобукофф постмодернистского дискурса, которым порадовал нас Малецкий, разберёмся, так ли это.

Едва ли не центральным пунктом обвинения по "делу Штайна" в обеих редакциях статьи (очерка? эссе? жанр на трезвую голову не сформулируешь, а инфосфера подсказывает: роман о романе) становится чин мессы, служившейся в его общине. Поскольку она, по утверждению редакции "Нового мира", является "переводом одного из вариантов мессы, составленной Даниэлем Руфайзеном на иврите", то автоматически становится единственным пунктом обвинения по "делу Руфайзена". Высказывания Штайна в романе - это всё-таки богословие Улицкой, а вот это чинопоследование уже выражает мировоззрение его составителя. Более того, по словам Малецкого, некие бывшие прихожане Руфайзена на некоем еврейско-католическом форуме "согласились с нами, что либо она ["месса Руфайзена"] была именно такой, что приводится в романе, — и тогда не то что о беатификации, но о разрешении в служении придется забыть, — либо этой “литургии” все-таки не было и ее не служила община Руфайзена". Сам автор идёт ещё дальше (настолько, насколько вообще можно зайти) и называет текст этой мессы "бес-подобным" - это не опечатка. Напомню, что в свете "проблемы прототипа" это предъява уже не к литературному персонажу и не к его автору (которая в рамках своего фиктивного мира - но, впрочем, только в них - вольна делать всё, что угодно), а к реальному почившему священнику. Так что, говоря разухабистым языком эссея Малецкого, за базар надо отвечать. В натуре.

Прежде всего отметим: из справки "Нового мира" никоим образом не следует, что мессы по текстам (NB!), составленным о.Руфайзеном когда-либо служились, а не предназначались для рассмотрения официальной литургической комиссии в качестве основы для чинопоследования, утвержденного Апостольской столицей. Малецкий же обвиняет его именно в этом - иначе говоря, совершает, сознательно или нет, подлог, подмену понятий. То есть никакого "либо-либо", а возможен третий вариант: была, но не служилась, представляя собой проект для рассмотрения (более компетентными, чем Малецкий, лицам и структурам). В конце концов, утверждает же он, что "в католической Церкви, в отличие от православной, возможно изменение принятой мессы". На самом деле, собственно, с точностью до наоборот: именно в римскую мессу изменения всегда вносились на официальном уровне, а литургическое развитие на Востоке происходило более эволюционным путём, завершившись к семнадцатому веку в связи с развитием книгопечатания (хотя изменения были и после этого, в том числе в РПЦ в ХХ столетии). Но это, как увидим, не единственный и не самый вопиющий глюк автора.

Итак, претензии по пунктам. Прежде всего, канонического характера. "Текст мессы не составляется одним священнослужителем только для своего прихода и только по собственному хотению. Он составляется комиссией из уполномоченных компетентных церковных деятелей; причем комиссия эта назначается только Папой. (...) Да и составление ее заключается в обработке текстов, уже наличествующих в мессе старой, в смысле не изменения их, а только в перекомпоновке, в удалении каких-то текстов и введении других, но тоже — не сочиненных от себя, а — опять-таки текстов Св. Писания и святых Отцов. Между тем Даниэль не только свою литургию спроста составляет единолично, но и отсебятины там, наряду с текстами Св. Писания, — более чем достаточно".

Последнее предложение - полуправда, скатывающаяся в явную ложь. Ниже мы сможем оценить уровень литургической компетенции г-на Малецкого и степень допустимого доверия его оценкам. Замечу, что кроме "текстов Св. Писания", которые он, слава Те, Господи, распознал (или просто отметил их наличие по имеющимся библейским ссылкам), навскидку легко заметить, в частности, молитвы из Дидахе и Литургии ап.Иакова, общую структурную схему литургии первых веков, без развитой, как в современных чинах, предначинательной части. Можно расценивать это как реконструкторство (вполне, однако, соответствующее духу и букве Второго Ватиканского собора), но отсебятины ("и какой отсебятины (возьму вот и поставлю восклицательный знак)!") как таковой я не разглядел. Не считать же "отсебятиной" прошения молитвы верных, которые по самому чину новой ("Ватиканской") мессы являются полуимпровизацей, соответствующей реальным нуждам общины? Но автор поделиться своими находками отказывается, скрываясь за отговоркой: "приводить сравнение текста общекатолической мессы и мессы даниэлевой — это нас отвлечет еще на полгода". Что за зверь такой "общекатолическая месса", я опять-таки не вем: в католической церкви _всегда_ сосуществовали разные обряды со своими особенностями литургического чина. Да и сам Юрий Иосифович в приложении цитирует три разных варианта Евхаристического канона современной мессы, достаточно радикально отличающиеся друг от друга. Но так или иначе, "даниэлева месса" получает убийственную (в буквальном смыле) оценку как за сам факт своего самочинного существования, так и за содержание: "по всем правилам и по смыслу этих церковных правил священник, сотворивший все это комплексное нечестивое действо, просто должен быть не то что немедленно запрещен в служении, а — анафематствован, отлучен от Церкви, коль скоро уж он сам так вызывающе откровенно перечеркивает всю традицию понимания и служения литургии, а попросту — чихал он на все, что есть Церковь, со своей невысокой колокольни". Неужели так-таки и все правила Вселенских и проместных соборов и современного канонического права РКЦ можно нарушить одним "комплексным нечестивым действом"? Или это гипербола такая? Так может быть, и сама характеристика означенного действа - тоже гипербола? Впрочем узнаю брата Колю школу РПЦЗ: оценка любой инославной (т.е. "внецерковной") литургии как "комплексного нечестивого действа", пародии и кощунства - это оттуда. Но ссылку хотя бы на один нарушенный (Штайном, не Руфайзеном) канон можно было бы и привести для предметности разговора. Привести, кстати, нетрудно - но аффтару недосуг это делать. Куда эффектней заявить о нарушении "всех правил" плюс какого-то "ихнего смысла", лежащего где-то вне их самих. Эффектней и безответственней.

Ниже, правда, приводятся обвинения по пунктам, которые Малецкий считает дикими _догматическими_ нарушениями. Но, право, лучше бы он молчал...

В том месте богослужения, где и у католиков, и у православных находится самое главное в самой главной службе — евхаристический канон, там, в том самом месте, где у одних перед словами: “Берите, ешьте, это есть тело Мое…”, у других — после этих великих и страшных слов стоит молитва священника от имени всех собравшихся в храме о ниспослании Духа Святого, чтобы Его силою хлеб и вино стали Телом и Кровью Иисуса Христа, в этом самом месте в Даниэлевой “литургии” нет ничего. Так читаем в "Новом мире". К моменту публикации "континентальной" версии автор, по-видимому, уточнил и то, что называть эпиклезу евхаристическим каноном так же некорректно, как болты трансмиссией, и то, что в традиционном римском каноне молитва эпиклезы адресована "не Св. Духу, как сейчас и у нас, и у них, а — Богу Отцу". И снова не совсем понятно, что значит "сейчас и у них". Во-первых, и у нас, то есть православных, молитва эпиклезы адресована отнюдь не Духу Святому, как вводит в заблуждение Малецкий читателей, а таки Богу Отцу: "низпосли Духа Твоего Святаго на ны, и на предлежащия Дары сия и сотвори убо хлеб сей Честное Тело Христа Твоего, а еже в чаши сей, Честную Кровь Христа Твоего". Во-вторых, сам же автор цитирует между прочим и современную редакцию традиционной эпиклезы supplices rogamus, которая по-прежнему является основной в римском обряде (т.наз. I Евхаристическая молитва) и, в отличие от "альтернативных", принятых после Второго Ватиканского собора, явного упоминания Святого Духа не содержит. Почему, собственно, православные начётчики и отказывали в былые времена католической мессе в существовании эпиклезы вообще. Да и Малецкому некая "учёная дама" пыталась доказать, "что у католиков эпиклезы не было и нет и сейчас" - это и послужило причиной появления упоминавшихся приложений. А может быть, особое внимание этому вопросу Юрий Иосифович уделяет потому, что и для него самого некогда стало открытием и культурным шоком: "у католиков, оказывается, тоже есть эпиклеза, хотя и не на привычном для нас месте! причём была и до Второго Ватикана... а нам-то говорили"... Пишет же он не без удивления, что догмат о Непорочном Зачатии Богородицы имеет в виду совсем не то, что ему казалось при чтении о. Сергия Булгакова. Впрочем, это неважно.

Неважно потому, что в "мессе Штайна-Руфайзена" явное призывание Святого Духа есть! Аккурат между "Санктусом" и "установительными словами", как и положено у порядочных кармелитов: "Да услышит Господь наши молитвы и пошлёт нам Его Святой Дух, дабы мы стали едины во Иисусе Христе, Его Сыне, в этот час, когда мы празднуем трапезу завета, как нам было заповедано". Как видим, налицо не просто молитва о Духе Святом, а чёткая тринитарная формулировка (хотя кое-кто не видит в тексте этой мессы "ни намёка на Троицу" - о чём ниже, ниже).

Тут уж, господа присяжные заседатели, только руками развести. Можно не быть специалистом по литургическому богословию (а мы ещё не раз убедимся, что Малецкий им таки не является) - но уж текст критикуемой мессы у автора должен быть перед глазами? Но, возразит проницательный читатель, Дух Святой призывается здесь на собрание, а не на Дары. Не это ли имеет в виду автор, отказывая этой молитве в статусе эпиклезы? Возможно. В таком случае, вдохновляясь примером Юрия Иосифовича, прочту и я занудную лекцию по исторической литургике.

Дело в том, что в римском Евхаристическом каноне не просто "есть эпиклеза" - их там целых две. Так уж исторически сложилось. Если в литургиях свтт. Иоанна Златоуста и Василия Великого Дух Святой в едином прошении эпиклесиса испрашивается "на ны и на предлежащыя дары сия", то в мессе молитвы об освящении даров и о их достойном принятии (в "альтернативных" послесоборных вариантах анафоры в них обеих явно упоминается Дух Святой) разделяются воспоминанием (анамнезисом) Тайной Вечери с "установительными словами", которые и отмечаются католической традицией как момент собственно пресуществления. По этой же схеме посторены и остальные варианты Евхаристического канона, так что анафоры приписываемого Ипполиту Римского "Апостольского предания" и Василия Великого, лежащие в основе II и IV Евхаристических молитв соответственно, структурно перестраиваются в соответствии с единым образцом. Следует этому образцу и Руфайзен - но призывание Духа Святого "на ны" у него, как и в византийской традиции (!) стоит на первом месте.

Молитвы же об освящении Хлеба и Чаши следуют в чине Руфайзена сразу за установительными словами и имеют форму традиционных еврейских "берахот" - отдельные берахи над хлебом и вином. Что соответствует описаниям Вечери в синоптических евангелиях и 1-ом послании Коринфянам, более или менее дословно воспроизводимым в любой литургии, в том числе и в чине о.Руфайзена. В этих описаниях обращает на себя внимание слово "благословил". То бишь, прочёл "благословение" - дословный перевод слова "бераха", технического термина для канонических еврейских молитв, начинающихся словами "Барух ата, Адонай, Элохейну, Мелех ха-олам..." - "Благословен Ты, Господи, Боже наш, Царь Вселенной..." Именно эти слова, традиционные молитвы над хлебом и вином, являются первичной формой эпиклезы, звучавшей на тайной вечери. Такая форма сохранялась и во времена апостолов, судя по свидетельству того же Павла: "Чаша благословения, которую благословляем" и памятнику ближайшего послеапостольского времени "Дидахе" ("Учение...") где, формулы, похожие на берахот (хотя разрыв с иудейством, доходящий до антагонизма, уже состоялся, так что даже дни постов назначены другие, чтобы не совпадали с постами "лицемеров") употребляются как эпиклезы - всё ещё отдельные над чашей и хлебом и всё ещё не содержащие прямой молитвы о преложении в Тело и Кровь Христовы. Отзвуки этой еврейской формулы налицо в православном и греко-католическом начале Божественной Литургии "Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков", а в "Ватиканской" мессе словами "Благословен Ты, Господи, Боже вселенной; по щедрости Твоей Ты дал нам вино, - плод лозы и трудов человеческих и мы приносим его Тебе, чтобы оно стало для нас питием спасения" начинается офферторий, приношение Святых Даров. Руфайзен просто возвращает их на первоначальное место и возвращает им первоначальное - эпиклетическое - значение. Ивритоязычная месса в Израиле должна, по его мысли, не содержать смутное напоминание об общих корнях христиан и современных иудеев, а являть собой эти корни. Об этом ещё поговорим.

Только из-за предвзятости, из-за априори вынесенного вердикта, Малецкий берётся утверждать: "Даниэль буквально истолковывает Христовы слова: “Сие творите в Мое воспоминание”. В воспоминание — и только". Это "и только" никак не вытекает даже из текста романа в отношении Даниэля Штайна - персонажа, не скрывающего своего мировоззрения. А применительно к тексту мессы Даниэля Руфайзена является чистым поклёпом. Уже из процитированной эпиклезы видно, что целью (и одновременно условием) Евхаристии является единство во Христе через Духа Святого, посланного Отцом. Как понимает это единство выраженный в молитвословиях мессы lex credendi (уж не символицки ли, по-протестантски, как подозревает автор, совершенно, впрочем, напрасно приплетая сюда лютеран, которые о "символах" применительно к Телу и Крови Христовым как раз не говорят, а тем более не толкуют понятие символа в неоплатоническом смысле) скажем чуть позже - для этого необходимо выяснить прежде, Кем для него является Христос. Сейчас же отметим, что Малецкий попросту делает рефлекторную стойку на слово "воспоминание" и позволяет себе далеко идущие выводы: Однако если буквально понять эти Его слова, тогда другие, сказанные здесь же, Его слова: “Сие есть плоть Моя...”, — и: “Сие есть кровь Моя Нового Завета...”, — следует тогда, напротив, понимать чисто образно, метафорически. Потому как — если ты принимаешь в себя не метафорически, а и впрямь — ешь и пьешь действительную кровь и плоть Христа, — вряд ли это только “воспоминание”. Не могу представить, чтобы Малецкий, закопипастив фрагмент о Литургии из Катехизиса Католической Церкви, не увидел в нём слова "анамнезис" или не понял его значения. И уж тем паче не стану подозревать его в незнании того факта, что слова "сие творите в Моё воспоминание" звучат и в католической мессе, и в Литургии Василия Великого, а в златоустовой имплицитно присутствуют в виде парафраза: "Поминающе убо спасительную сию заповедь..." Что-то литургическое сознание Церкви не шибко пужается слова "воспоминание" и не ассоциирует его с "только воспоминанием", а считает неотъемлемым и необходимым основанием реального присутствия Христа в Святых Тайнах. Но наш бдительный критик его отмечает и спешит дальше:

"Отсутствует Символ веры (...) Чем же так не нравится Даниэлю церковный Символ Веры, который он не признает настолько, что вынес его за скобки литургии?"

Малецкий фактически повторяет обвинение из "телеги" персонажа романа, православного священника Ефима Довитаса. Ну, распальцованному "специалисту по литургике", который считает своего больного сына Мессией (?!!), позволительно не знать, что Символ веры вводится в чинопоследование литургии (не крещальной) лишь с шестого века, а у римо-католиков вообще читается только по воскресным и праздничным дням. Позволительно ли не знать этого Малецкому, берущемуся судить о степени ортодоксальности и соответствия христианскому Преданию анализируемого текста? Сомневаюсь. Равно и в том, правомерно ли, попирая священный принцип презумпции невиновности, делать далеко идущие выводы, что раз в тексте Руфайзена, имитирующем раннехристианскую литургию, не обретается Credo (как и другие поздние наслоения), то он его и не исповедует. Вспоминается, как А.Дворкин инкриминировал в печально известном "святотихоновском" сборнике введение о. Г.Кочетковым "собственного символа веры". На этот "факт" его навели на кураевском форуме, и Александр Леонидович, похоже, так и не удосужился проверить его по первоисточнику - "Возможной системе оглашения", где на самом деле приводились условные реконструкции исповедания веры катехуменов на разных этапах... Ниже мы увидим у Руфайзена вполне явную реминисценцию Символа веры (его христологической части, восходящей к апостольской керигме) в исповедании-аккламации, которую произносит община при преложении Святых Даров. Но Остапа несёт: "В “мессе” Штайна Христос, как и Святой Дух, ни разу не именован Богом, а Бог Отец — Отцом". Что называется, приплыли! Если исходить из этого критерия, то первым в Index librorum prohibitorum должно отправиться Священное Писание, где Христос Богом назван максимум четыре раза (Ин.1:1; 20:28; Ин.5:20; Рим.9:5 - о косвенных вроде Кол. 2:9, Флп. 2:6 не говорю), да и то настолько туманно, что "свидетели Иеговы", унитарии и либеральные теологи без особого насилия над текстом перетолковывают эти места в ином ключе. А Дух Святой - в лучшем случае один раз и косвенно (Деян. 5:4).

Автор понимает ненадёжность такого "апофатического" обвинения. Поэтому спешит найти в тексте "катафатические" свидетельства еретического учения о Христе. А на практике - читает в сердцах и додумывает за Руфайзена: "В твоей “литургии” говорится: “Да будет благословен Господь за вечную жизнь, которую Он взрастил внутри нас через Иисуса, своего слугу”. Прямо ли тебя надо понимать? Буквально — “слугу”? Не в том смысле, что любящий чувствует себя добровольным слугой любимого, хотя во всем равен ему, — а буквально?"

Тоже мне, ответим словами из любимой песни Малецкого, бессилие науки перед тайною Бермуд. Разумеется, в том же смысле, в каком употреблено в "Дидахе", почти дословной цитатой из которого (гл.10), а вовсе не творчеством Руфайзена, является эта молитва-бераха. А там оно базируется на стабильном именовании Иисуса "Слугой (Отроком) Господним" в апостольской керигме (Деян. 3:13, 26; 4:27, синодальный перевод не вполне корректно всюду передаёт παις как "Сын"). Где, в свою очередь, восходит к пророческим песням (Второ)Исаии о Слуге Яхве, в которых христианская традиция с самого начала видела указание на Христа (Мф. 12:20, Ин. 12:38). То есть если автора действительно беспокоит это вопрос, то адресоваться он должен вовсе не Штайну-Руфайзену, который здесь лишь следует раннецерковной традиции.

Неужели, предположим на секунду с ужасом, нашему критику неизвестны эти азбучные вещи? Нет, я такое допустить отказываюсь. Это Улицкой простительно называть равносторонний треугольник равнобедренным (что весьма беспокоит бдительного Малецкого, очевидно, усматривающего здесь намёк на филиоквическое понимание Троицы), а винтовки ружьями. И вовсе не потому, что ей легко спрятаться за спины персонажей и переложить эти глюки на них. "Переводчик", в конце концов, не учебник геометрии, и треугольник здесь не столь уж принципиален - будь он параллелепипед, будь он круг, крепкая, здоровая вошь. Но Малецкий-то, даже скрывшись за многослойной виртуальной личиной адвоката-прокурора-экскурсовода с инквизиторскими замашками с Канатчиковой дачи, должен быть компетентен в теме, непосредственно о которой берётся судить. Особенно если через каждые пару абзацев в незнании Библии развязным тоном уличается Штайн и подозревается Улицкая. Особенно - не устаю повторять - если на скамье подсудимых уже не литературный персонаж...

Поэтому я склонен считать, что дело тут не в незнании (ignoratio), а в игнорировании. В самых невинных и вполне христианских выражениях наш краснобай и баламут (в хорошем, льюискэрролловском (bellman), а не клайвльиюсовском смысле) усматривает еретический поддтекст и, ломая руки, бьёт во все колокола малиновым звоном (я в курсе, что "малиновый звон" и "краснобай" находятся не в большем родстве, чем "баламут" с "беллманом". Но я-то прикалываюсь, а Малецкий на подобных каламбурах, созвучиях и ослышках всерьёз строит свои обвинения): "Даниэль, по всему, хочет сказать, что “Господь” — это посланник Бога, но не Он Сам. Один Бог и два Его посланника — вот что удовлетворяет сердце, со-весть брата Даниэля, причем настолько, что он сам себе противоречит, повторяя вслед за Церковью: “Единственный Сын”.

Разумеется, никакого исповедания "один Бог - два посланника, отличных от Него и низших по достоинству" из текста Руфайзена не выводится (из посланий апостола Павла, задавшись такой целью, его можно вывести гораздо успешней), и Малецкий совершенно напрасно приписывает ему столь чудовищную ересь. Разумеется, если кто-то и противоречит сам себе, то не отец Даниэль, а сам Юрий Иосифович, который то пишет “Господь” — это все-таки еще не “Бог”, пока не введено слово “Отец” (не заметив, оказывается, в чине литургии Руфайзена не только эпиклезы, но и "Отче наш"!), подразумевающее слово “Сын”, да еще “Единородный Сын”, то буквально в следующем же предложении спохватывается и признаёт, что "Единственным Сыном" Иисус всё-таки назван. Правда, снова пускается в путанные объяснения, что, мол, церковное "едино-родный" в "Кредо" точнее, чем "единственный": все мы, дескать, сыны, но только один Сын рождён, а не сотворён, потому и назван "Единородным". Это, кстати, не совсем так. Потому что и сынами мы становимся лишь через Сына, во-первых, будучи сотворёнными по образу Божию, который имеем в Боге-Сыне, а во-вторых, получая усыновление во Христе, соединяясь с ним в Таинстве Крещения. И "единородный" (μονογενης), в общем-то, то же самое, что единственный (на иврите, с которого переведена литургия Руфайзена, и на котором думал апостол Иоанн, это, подозреваю, одно и то же слово), не столько "единственный рождённый", сколько "единственный в своём роде". Иначе не было бы нужды в Символе Веры после слова "Единородного" уточнять "рождённого, не сотворённого". Вообще опасное это дело - основывать своё богословствование на русских паронимах церковнославянского перевода греческих терминов, рецептирующих еврейско-арамейские библеизмы. А то для многих оказывается мировоззренческим потрясением, что "тихий" означает яркий, радостный, "теплый" - горячий, "смиренный" - не упражняющий в самоуничижении, а реально ничтожный, а "из боку" в Акафисте - не "из бока" (как давеча доказывал на одном форуме не альбигоец, а вполне себе православный), а "из боков" (двойственное число"), т.е. из утробы. Но дело не в этом. Кажется, что проще - из имеющихся в тексте посылок "Иисус - единственный Сын" и "Бог - наш Отец" сделать единственный логически возможный вывод о том, Кем для Руфайзена является Христос и чем - Евхаристия. Но треугольник (никуда нам не деться от этой магической фигуры) у Малецкого почему-то не замыкается, стороны его кажутся разбегающимися векторами, а вместо треугольника получается, ядрёна вошь, порочный круг, который авторская мысль методично вытаптывает, будучи привязанной к колышку ошибочного силлогизма: "Если Даниэль Штайн еретик, то и составленная им месса должна быть еретична. А если автор еретической мессы Даниэль Руфайзен, то он еретик".

Я же продолжаю утверждать: в тексте "литургии Руфайзена" достаточно чётко сформулированно ортодоксальное учение как о Христе, так и о природе самой Евхаристии. Ярче всего - опять же в Евхаристическом каноне (aka Анафора, "Высокая молитва"), которого Малецкий сперва вообще не разглядел, а затем, одумавшись, не разглядел только эпиклезы (в чём, как мы выяснили, тоже был не прав). Но здесь, чувствую, опять не обойтись без лекции для товарищей по палате № 6.

Как известно (а кому не известно, пусть проконсультируется у доктора во время ближайшего обхода), "дореформенная" Тридентская месса имеет примечательную особенность. Если "установительные слова" о хлебе являются привычным сводным текстом слов Христа на Тайной Вечери в изложении синоптиков и Павла, то слова над чашей обращают на себя внимание выделенной вставкой: "Это чаша крови Моей, нового и вечного завета: тайна веры: которая за вас и за многих проливается на отпущение грехов". Слова "тайна веры" (mysterium fidei) первоначально были, мню, диаконским возгласом (вроде наших "Премудрость", "Вонмем" и пр.), сигнализировавшим о наступлении священного момента преложения Даров. В пользу этого свидетельствует тот факт, что они взяты из 1Тим.3:9, где "хранить таинство веры" (mysterium fidei) предписывается именно диаконам. Так вот буквально воплотилось их исполнение в римском чине. В нашей палате, полагаю, всем, даже буйным, известно, что католическое богословие применительно к латинскому обряду усваивает тайносовершительное значение "установительным словам". Не потому, что Дух Святой на Дары не призывается, как считала учёная дама из соседней палаты, а потому что порядок составляющих двуединства "эпиклеза освящения даров + установительные слова" иной, чем в византийской традиции - и, соответственно, в том и другом случае отмечается его завершающая часть.

Когда в римо-католической практике служение диакона сошло на нет, слова "Тайна веры!", как и другие обращённые к народу диаконские возгласы, стал произносить священник. Со временем они вклинились в установительные слова как их часть, хотя синтаксически продолжали восприниматься вставкой. В РПЦ подобным образом вклинился в текст эпиклезы тропарь третьего часа, да так вклинился, что его оттуда фиг выцарапаешь. На Поместном соборе 1917-18 г.г. приняли решение хотя бы печатать его в другом месте, чтобы фразу на половине мысли не разрывал - но тут уж времена подоспели такие, что стало не до издания богослужебной литературы и не до осуществления намеченных реформ. Так что теперь греки, сирийцы и прочие арабы подозрительно косятся на нас: что это у вас, славянские братья, за отсебятина в самом сакральном месте? (Справедливости ради сказать, сами коварные еллины - которые, впрочем, тогда назывались ромеями, а за "еллина", яко добрые кафолики, могли запросто дать в дыню - первыми эту интерполяцию и сделали, но у них она не прижилась, а нам во время книжной справы порченые книги подсунули).

Составители новой ("послесоборной") редакции мессы тоже приняли резонное решение отделить мух от котлет, Христовы слова от диаконских. К тому же, поелику евхаристический канон теперь читается во всеуслышание, то эти слова в данном месте просто теряют свой смысл. Так на православной литургии нелепо звучат обращения к виртуальным оглашенным (главы склонят все "верные", а не изыдет никто), а остающийся втуне возглас "Двери, двери!" вообще выглядит тем самым праздным словом, за которое даст отчёт человек в день суда. Это, впрочем, моё скромное ИМХО. Для обладателей иных ИМХ, ценителей бессмысленного, а потому глубокого символизма, к которым принадлежит и сам папа Ратци, последний недавно максимально облегчил возможность служения "экстраординарного", дособорного чина мессы. И это тоже правильно. Короче, уважаемые сопалатники, слова "тайна веры" латиняне, по примеру наших отцов Собора 1918 года, тоже сместили. А чтобы они не повисали в глубокую символическую пустоту, кстати пришлась православная литургия Апостола Иакова (в Novus Ordo вообще много реминисценций из восточной традиции). Там после "Установительных слов", оканчивающихся парафразом слов апостола Павла "ибо всякий раз, когда едите Хлеб сей и пьёте Чашу сию, смерть Господню возвещаете и воскресение Его исповедуете [доколе Он придёт]" и диаконского возгласа "Веруем и исповедуем", народ исповедует свою веру: "Смерть Твою, Господи, возвещаем и воскресение Твое исповедуем [ожидая пришествия Твоего]" (слова в скобках - по сирийской редакции). Такую аккламацию верующие произносят теперь после пресуществления Даров и в римской мессе - и призывом к ней как раз служит возглас "Тайна веры" (в русском переводе разворачиваемый до "Велика тайна нашей веры").

Заглянув в текст мессы Руфайзена, легко убедиться, что он восстанавливает это место по тексту литургии, надписанной именем Иакова брата Господня, первого патриарха иудеохристианской Иерусалимской церкви. То бишь, аккламация является ответом на 1Кор.11:26: "Во всякое время, когда едите этот хлеб и пьёте из этой чаши, вспоминайте смерть нашего Господа, пока Он не придёт". Но, как и в "Ватиканской" мессе, предполагаются разные её варианты. И помимо "Твою смерть мы возвещаем, и о Твоём воскресении свидетельствуем, пока ты не придёшь. Маранафа!" Руфайзен предлагает исповедание: "Всякий раз, когда мы едим этот хлеб и пьём из этой чаши, Мессия с нами и мы с Ним".

А это, господа присяжные заседатели, практически исчерпывающий ответ на сомнения Малецкого: в каком смысле составитель чина понимает "воспоминание" и Кем для него является Христос. Прилежный ученик воскресной школы для младшего возраста узнал и слова Апокалипсиса "если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною", и слова, сказанные Господом на Тайной Вечери, когда Евхаристическая Чаша соединила учеников с Ним и друг с другом: "Я - истинная виноградная Лоза, а вы ветви (...) пребудьте во Мне и я в Вас" (греческое εν ημιν, υμιν переводится и "с нами, вами", и "в нас, вас"; этими же словами - по-церковнославянски "Христос посреде нас"- приветствуют у нас при "целовании мира"). Итак, "воспоминание" однозначно трактуется как реальное приобщение Христу в Святых Дарах, несущее благодатные дары для приращения Церкви.

И более того. Католик латинского обряда, Руфайзен наверняка держал в мысли и стандартный возглас "Тайна веры". Вероятно даже, он и звучит каком-нибудь в другом варианте скомпилированного им чина ивритской мессы. Потому что помимо других новозаветных аллюзий второй вариант аккламации имеет в виду Кол.1:27, где "Тайной" назван именно "Христос в вас (εν υμιν), упование славы". Реальное присутствие и действие Христа в Церкви "во все дни до скончания века" - суть христианства, основное и, строго говоря, единственное Таинство, манифестирующееся в семи. Евхаристия - пункт осуществления этого присутствия. Исповедание веры Церкви в это обетование, мольба о его осуществлении и благодарение за ответ на эту мольбу и составляют, собственно, текст и чин (порядок) любой литургии. И к Руфайзеновой, как видим, это относится в полной мере.

Но Малецкий ничего этого в ней почему-то не видит. Или не хочет видеть. "Зато, - утверждает он, - там есть много такого, чего ни в каких настоящих церковных мессах нет. Например, благодарение Бога за то, что Тот спас народ Израиля тогда-и тогда-то, дал ему то-то и то-то, и т. д. и т. п."...

В очередной раз поднимаешь с пола упавшую челюсть. Ну, допустим, после всех приведенных ляпов как-то уже не ожидаешь знакомства автора с литургией VIII главы "Апостольских постановлений" (CA), где перечисление избавительных деяний Бога в ветхозаветном Израиле на префации занимает раза в три больше времени, чем вся префация златоустова или римская. В конце концов, она, возможно, и не служилась никогда. Но Псалтирь, эта первооснова суточного богослужебного круга, прорывающаяся и в Литургию начальными антифонами, прокимном и аллилуарием - она-то куда делась? Или уже не читается на кафизмах, например, 135-й псалом, весь состоящий из "благодарений Бога за то, что Тот спас народ Израиля тогда-то и тогда-то", и служащий, кстати, ближайшим библейским прообразом православных ектений и католических литаний? Да что так далеко ходить, зарываясь вглубь Псалтири - не начинается ли канон каждой утрени, на которой присутствует Малецкий, пусть не песнью Моисеевой при переходе Чермного моря (Исх. 15), как предписывает Типикон, но по крайней мере, варьирующим её тему ирмосом?

"Нет, - спохватывается автор, уворачиваясь от обвинения в маркионизме, - действительно все это так и есть — для верующего, конечно. Господь и правда спасал Израиль тогда-то и тогда-то и избавил евреев от Египетского и Вавилонского пленений, и дал им и манну небесную, и землю Ханаанскую, и много чего еще... Более того, согласно апостолу Павлу, Он спасет и “весь Израиль” или “остаток Израиля” в конце времен. Но. Христианская литургия не этнична в принципе. По идее". Так ведь в том-то и цимес, что для церковного сознания Израиль, наследником которого евреи-христиане, как и Иерусалимская церковь времён апостолов, ощущают себя не только во Христе, но и по плоти, - это не этнос. По крайней мере, не только этнос: "С вершины скал вижу я его, и с холмов смотрю на него: вот, народ живет отдельно и между народами не числится (Чис.23:9)... Когда Всевышний давал уделы народам и расселял сынов человеческих, тогда поставил пределы народов по числу ангелов Господних (LXX); а часть [Самого] Господа - народ Его, Иаков - наследственный удел Его (Втор.32:8-9)... ибо ты народ святый (отделённый) у Господа, Бога твоего: тебя избрал Господь, Бог твой, чтобы ты был собственным Его народом из всех народов, которые на земле (Втор.7:6; 10:14-15; 14:2)"... Израиль, согласно Павлу (Рим.9-11) - "природная маслина", соединяющая привитые ветви (христиан из "народов", "гоев") к корню - Богу и Христу, Мессии, обетованного Израилю и через Него (Ин. 4:22) - всему миру. Конечно, для Малецкого, и это, типа, не новость: "Да, ответил бы я самому себе на месте Даниэля, но ты забыл, что евреи — народ особый. С самого начала их Завета с Богом они в первую очередь общность не этническая, а религиозная. На что я бы на месте уже самого себя ответил Даниэлю"... И... ничего не отвечает! Среди пространного, тянущего не на статью, а на книгу, многословия просто не нашлось место для ответа на вопрос о статусе отломившихся "природных ветвей", их отношения к ветхозаветному Израилю и Церкви Христовой. Найти его аффтар предлагает читателю: "А мы пока замнем для ясности. Это кажется не самым важным". Что же по его мнению является "самым важным" в романе, который всецело этой проблеме и посвящён, тоже осталось загадкой. Но Ваал с ним, с романом, я вообще-то не о нём. Я о Руфайзене. Миссия которого тоже была поиском и попыткой ответа на это вопрос.

Другие материалы по теме
Категория: Статьи | 25.02.2008
Просмотров: 2220 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 1
avatar
1
отличная статья!
avatar
Залогиньтесь
Поиск
Новости отовсюду
Статистика






Copyright MyCorp © 2017 Сайт управляется системой uCoz