Воскресенье, 30.04.2017, 09:07
  Фарисеевка...аще не избудет правда ваша паче книжник и фарисей, не внидите в Царствие Небесноe...
Меню сайта
Мой креатифф
Статьи [11]
Юмор [2]
Сегодня
Чтения от Библия-центр

Богослужебные указания
Голосование
Ваше отношение к межконфессиональному диалогу и сотрудничеству?
Всего ответов: 865
200
-->
Друзья сайта

Библиотека святоотеческой литературы

Marco Binetti. Теология, филология, латинский язык.







Библиотека Якова Кротова



Богословский клуб Эсхатос

Главная » Статьи » Мой креатифф » Статьи

Казус Малецкого - 2

И здесь, подведя черту под анализом "литургии Руфайзена" и интерпретации её Малецким (обвинения в ереси сняты подчистую, приговор окончательный и обжалованию не подлежит; даже если Руфайзен действительно был посмертно запрещён в служении, как утверждает в интервью Улицкая, то едва ли за этот текст - даже если он действительно принадлежит ему), мы переходим ко второму и последнему обвинительному материалу, который появился в деле, когда разбор полётов уже был готов к печати, в качестве постпостскриптума. Отрывок из статьи мессианского еврея Менахема Бенхайма, который Малецкий называет "крайне важным сообщением" и считает (впрочем непонятно, его ли это слова или его корреспондента, цитирующего статью), что он "ставит точку над “и” в вопросе о духовной эволюции Освальда Руфайзена alias брата Даниэля". Точка эта - тот самый убийственный приговор, с которого мы начали наш обзор. Поэтому приведём его полностью, до буквы, чтобы сопоставить с тем выводом, который он навеял автору. Первод с английского - Юрия Иосифовича, подчёркивание мест, представляющихся ему "главным" - тоже.

Вскоре по прибытии в Израиль мы встретились с членами крошечного сообщества иудеев-католиков. Дело происходило спустя несколько месяцев после того, как в 1962 г. Верховный Суд Израиля отклонил прошение члена Ордена кармелитов Освальда Руфайзена о получении израильского гражданства, руководствуясь при этом Законом о Возвращении.
Руфайзен просил о законном признании его этническим евреем, но католиком по вероисповеданию. Решение суда означало, что — согласно Закону о Возвращении — еврейство (то есть этническое происхождение) нельзя отделить от иудаизма (то есть от вероисповедания).
Руфайзен утверждал: “Израиль — атеистическая теократия, тут атеисты из партии “МАПАМ”
(марксисты-сионисты) состоят в правительственной коалиции с представителями ультраортодоксальных группировок. И нет оснований отказывать в гражданстве евреям-христианам”.
В то время Руфайзен производил впечатление истинного католика, придерживавшегося консервативных убеждений, оставаясь при этом не менее убежденным сионистом, искренно лояльным Израилю, но живущим надеждой создать в стране сообщество евреев-католиков.
Руфайзен родился в традиционной еврейской семье в 1922 г. и был активным участником сионистского социалистического движения в Польше перед Второй мировой войной. Благодаря свободному владению немецким, он попал в категорию “фольксдойч” (то есть немецкое землячество, проживающее вне Германии) и поэтому служил во время войны переводчиком в немецкой оккупационной администрации в Польше. Таким образом ему удалось спасти от смерти сотни евреев и партизан.
Выданный предателем, он нашел убежище в католическом монастыре. Скрываясь там, он прочитал Новый Завет и другую христианскую литературу, принял крещение и после войны вступил в орден кармелитов. Потом Руфайзен попросил руководство о переводе его в расположение ордена в Хайфе. Там он решил попробовать натурализоваться согласно Закону о Возвращении, автоматически гарантировавшему израильское гражданство любому еврею вне зависимости от страны проживания. В то время в законе не существовало официально принятого определения понятия “еврей”, не было определено также, до какой степени принадлежность к иудаизму (или, наоборот) либо к любому иному вероисповеданию могла повлиять на получение израильского гражданства (согласно Закону о Возвращении).
Только позже было определено (а в Закон была введена соответствующая поправка), что светский закон о возвращении толерантен к атеизму или даже к любой враждебной (по отношении к иудаизму) идеологии, но только не к вере в Иешуа как в пророка, Мессию, Спасителя или Сына Божия. Ибо, согласно Закону о Возвращении, таковая рассматривалась как несовместимая с еврейской национальностью в Израиле. Невзирая на предупреждения многих местных общественных и др. лидеров о несвоевременности подачи судебных апелляций по данному поводу, принявший иудаизм американец Джеймс Хатченс в 1974 г., а за ним евреи по происхождению Эйлин (Эстер) Дорфлингер в марте 1979 г. и Бересфордс из ЮАР в 1989 и 1992 гг. все же подали свои апелляции, которые не были удовлетворены. Каждый последующий отказ еще более ухудшал статус Мессианских евреев. Единственным положительным моментом становилась все более широкая огласка нашего существования.
В 1963 г. в той же Хайфе мы познакомились еще с одним иудеем-кармелитом, Элиасом Фридманом. Он был врачом из ЮАР, крестившимся во время войны при прохождении военной службы. У него также были друзья среди Мессианских евреев, и он написал работу на данную тему (позже опубликованную) под названием “Еврейская идентичность, или Что значит: быть евреем”. Он пытался создать особый еврейско-католический ритуал, который смог бы получить одобрение Святейшего Престола, подобно ритуалу маронитов, мелькитов и др. при условии литургической и организационной автономии внутри единой Церкви.
Фридман двигался в данном направлении и основал независимую Ассоциацию евреев-католиков.
Руфайзена же жизнь в Израиле развернула в сторону позиции, которую Фридман и еще более консервативные католики посчитали еретическим отклонением от доктрины и практики Церкви. Руфайзен открыто выражал сожаление по поводу своего обращения в суд и создания таким образом прецедента, который можно было использовать против евреев-христиан, иммигрировавших в Израиль.
Еще до вынесения судебного решения Руфайзену было предложено принять израильское гражданство через натурализацию, что впоследствии он и сделал.
Теперь Руфайзен полагает, что с подавлением изначального движения евреев-христиан ко времени Константина Церковь не могла более считаться “католической” в том смысле, в котором определил ее Павел в Послании к Эфесянам, да и Реформатская церковь была ничуть не лучше. Во время встречи руководителей конгрегаций иудеев-мессианистов, он порицал то, что сам определил как импортированный с Запада евангелизм протестантского типа.

Хотя мы не всегда и не во всем с ним соглашаемся, Руфайзен — человек, определенно вызывающий симпатии, за плечами которого поистине героическое прошлое и дружбой с которым я продолжаю дорожить. Его опыт духовных страданий отражает реальность переживаний евреев, хотя и принявших веру в Иешуа, но пострадавших в качестве евреев, оставшихся верными сынами своего народа и страстно жаждущих найти возможность обрести еврейскую “составляющую” нашей веры. Он осознает свой долг перед римско-католической Церковью, и не только потому, что обязан ей своим спасением во время Холокоста, но и в связи с тем, что тем самым он познакомился с Евангелием; протестантство же в качестве еврейского христианства не представляется ему подходящей альтернативой
.
Сколько ни зависай, — когда-нибудь провиснешь.
Таким образом, Руфайзен все-таки поставил себя вне Церкви и был запрещен в служении.

Здесь, господа присяжные заседатели, настала очередь подвиснуть мне. Битый час, доколе не вбежали санитары и не зафиксировали по кубику сульфазина в четыре точки, перечитывал я этот текст, чертил масонским цикулем равнобедренные параллелепипеды, и, созерцая его сквозь всевидящее око Шизоглаза Хмури, пытался обнаружить сокрытое третье дно. Но так и не узрел ни в подчёркнутом тексте, ни в остальном хотя бы полслова не только о запрещении Руфайзена в служении, но и о том, что он "поставил себя вне Церкви". Напротив, он предстаёт верным католическим священнослужителем, противником надцерковных проектов вроде католико-протестантской "унии" верующих в Иешуа Машиаха евреев (естественно, с донельзя размытыми догматами). Малецкий напрасно противопоставляет его Фридману (по ходу путая, по своему обыкновению, между собой мелькитов и маронитов) в том смысле, что последний "хотел создания, не выходя за рамки католической Церкви, католической поместной Церкви еврейского обряда". Откуда он взял, что такого выхода хотел Руфайзен? А с потолка, как всегда. By default. В буквальном смысле, т.е. из-за несоблюдения правил игры, принятых Малецким, которые он считает обязательными для всех.

Вот характерная предъява, правда, пока не Руфайзену, а Штайну: "Во имя фантома “истинной Церкви” Даниэль Штайн рубит католический сук, на котором сидит (...) Еврейская христианская община... А — какой Церкви? Католической или православной?" Серьёзный христианин не только дважды прокашляется, прежде чем такое произнести, но и услышав, смутится, как от трёхэтажного мата в приличном обществе. Всем памятны слова Первосвященнической молитвы Мессии: "Не о них же [апостолах] только молю, но и о верующих в Меня по слову их: да будут все едино, - как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино, - да уверует мир, что Ты послал Меня". У всех на слуху наполненный в равной мере сарказмом и болью вопрос Павла: "Разве разделился Христос?" А дальше в том же послании - необходимое основание долженствующего быть единства: "Один хлеб, и мы многие одно тело; ибо все причащаемся от одного хлеба". Вся литургическая мысль (в том числе и в "мессе Руфайзена") пульсирует вокруг этих слов апостола. Потому-то церквам апостольской традиции, в отличие от протестантских, так трудно, практически невозможно, признать едиными (а следовательно, равно принадлежащими Телу Христову - такой вот порочный круг и тысячелетняя боль) тех, для кого Евхаристическая Чаша становится барьером, а не мостом. Но для Малецкого здесь нет особой проблемы: "Единая мировая Церковь распилилась пополам, что плохо и архиплохо, но — полная благодать Христова, данная Церкви, все равно осталась только в этих двух половинах. Потому, снова и снова, что только в этих двух есть первосвященники-епископы, то есть преемственность благодати". Фигасе расклад: с одной стороны гиперэкуменизм протестантского толка, классическая "теория ветвей" (о том, что в каждой из расколотых "половин", сохраняется полная благодать Христова, отродясь не учили ни католики, ни правосланые. Так могут считать разве что некоторые наши мечтатели-филокатолики... до тех пор, пока приставка "фило-" не отпадёт - а там уж начинают называть своих бывших единоверцев не иначе как "фотианской схизмой", а официальное "отделённые братья" звучит жеманным эвфемизмом), с другой, нехалкидонитам ("восточным православным церквам") гамузом отказывается в апостольской преемственности (у них, видно, тоже "комплексные нечестивые действа" вместо таинств).

С таким расцерковлённым сознанием ненужным и непонятным оказывается экуменизм, стремление к полному христианскому единству: те, кто мне нравятся, и так обладают "полной благодатью Христовой, данной Церкви", даром что евхаристически разделены; те, кто не нравятся, еретики, не имеющие с Церковью ничего общего, даром что тоже любят Христа. Отсюда вытекает и "полное непонимание" Малецким "загадочной церковной реформы" Руфайзена-Штайна. А между тем, вся вводная для понимания в наличии.

Если четко отделить прототипа от персонажа, которых автор к концу своего опуса окончательно и безнадежно смешивает, можно заметить, что к идеям о.Руфайзену слова о "просто христианской Церкви, призванной, согласно Даниэлю, как раз и только для того, чтобы объединить все враждующие христианские, скажем так, “деноминации”; объединить на почве первоначальной, Еврейской Церкви, которая была “отвергнута”, а теперь вновь создана, чтобы, как любящая мать, примирить всех своих детей", едва ли применимы. Идея аморфного сверхконфессионального образования, подменяющего собой Церковь, как утверждает Бенхайм, была ему чужда. Иначе хватило бы уже существующего феномена "мессианского еврейства", объединяющего и убеждённых антитринитариев, и вполне нормальные клоны чуть ли не всех основных протестантских общин с "пятым пунктом" во главе угла, которые, однако же, находят общий язык и друг с другом, и с евреями-католиками - особенно в Израиле, сплачиваясь общими притеснениями о стороны иудаизма. Но, с другой стороны, разошёлся он и с Фридманом "и ещё более консервативными католиками" - по вопросу о месте будущей Еврейской церкви среди католических поместных церквей. Именно католических - из статьи это видно достаточно чётко. Руфайзен, во всяком случае, ничуть не радикальней, чем о.Александр Мень в известном интервью самиздатовскому журналу "Евреи в CCCP" (1975 г.):

Вопрос: Должна ли церковь, по Вашему мнению, находиться в юрисдикции одной из вселенских церквей или же представить собой совершенно автокефальную единицу, наподобие Армянской церкви?
Ответ: Конкретное место Еврейской церкви в ряду прочих церквей я предвидеть, разумеется, не могу. Убежден лишь, что она должна иметь апостольское преемство. Никакая "самодеятельность" в этом отношении недопустима. Поэтому пока общины евреев-христиан немногочисленны, они должны входить в юрисдикцию одной из апостольских церквей. Их отношения между собой и с евреями-христианами различных протестантских конфессий, которые есть и в Израиле, могли бы определяться Национальным советом евреев-христиан Израиля (по типу Национального совета церквей Америки), как интегрирующей экуменической организацией, обнимающей все еврейское христианство. Со временем эти общины смогут соединиться в автокефальную еврейскую церковь.

Мень затрагивает, кстати, и обрядово-литургическую сторону проблему, по которой Малецкий изломал столько копий:

Вопрос: Должна ли еврейская христианская церковь повторять структуру уже сложившихся христианских конфессий? Какие отвергнутые ими еврейские мотивы и ритуалы она может, на Ваш взгляд, ввести в свое богослужение? В частности, я имею в виду синагогальные напевы и мотивы, а также отставленные церковью на задний план дни памяти пророков и патриархов.
Ответ: Это вопрос второстепенный и решить его должна сама поместная (еврейская) церковь. Многие еврейские мотивы вполне соответствуют христианскому духу и их, вероятно, захотят включить. Но это их дело. Напевы же во всех национальных церквах повсюду своеобразны. Здесь нет никакой унификации.

Вопрос для о. Даниэля стоял, по-видимому, в том, соответствует ли кафолическому церковному самоосмыслению статус будущей еврейской поместной церкви как всего лишь "одной из" национальных церквей "в своём праве".

Римская кафедра является "всего лишь" одним из диоцезов, подобным остальным, но ограничивается её значение для католика (да и для неразделённой церкви первого тысячелетия) только этим? Разумеется, нет.

Однако статус "первенствующей в любви" Римская церковь исторически унаследовала именно от Иерусалимской иудеохристианской общины, колыбели и духовного центра Христовой Церкви по всей ойкумене (не путать с новообразованным, восстановленным через столетия после рассеяния Общины апостола Иакова греческим Иерусалимским патриархатом, который, впрочем, тоже тихой сапой претендует на вселенское первенство... а кто на него не претендует? Москва со сказочкой про "третий Рим" ничуть не оригинальна). Сюда непременно "восходил" апостол Павел после каждого апостольского путешествия - очевидно, не только с "некоторым подаянием для бедных между святыми в Иерусалиме", которому уделяет заметное место в своих посланиях, но и с отчётом собратьям-апостолам о проделанной работе. Согласно более чем убедительной гипотезе, слово "нищие" в Гал. 2:10 (а также в упомнаниях о сборе для нищих в Иерусалиме) - самоназвание Общины апостола Иакова (евр. "эбиониты"), позже дискредитированное то ли из-за победы в иудеохристианстве радикального законничества, осуждённого ещё апостольским собором в Деян. 15, то ли, как считал о. Даниэль Руфайзен, из "желания Рима монопольно подменить собой Иерусалим" (*) - а вероятней всего, из-за взаимодействия обоих этих факторов, исторических грехов как иудео-, так и языкохристиан. То есть апостолы Пётр, Иаков и Иоанн, предстоятели иудеохристианства, подали Павлу "руку общения", приняли его в свой круг как "апостола язычников" с тем условием, чтобы опекаемые им языкохристианские общины помнили о Иерусалиме как Церкви-матери.

Что он "и старался исполнять в точности" - не за страх, а за совесть.

Старался потому, что взаимодополняющее присутствие в Церкви "иудейской" и "языческой" составляющих (с историческим приматом иудейской ("потому что спасение от иудеев"), которая, однако, именно в языческой получает полноту, завершение и исполение Завета) становится центральным пунктом в богословии Павла: "Ибо Он [Христос] есть мир наш, соделавший из обоих [иудеев и язычников] одно и разрушивший стоявшую посреди преграду, упразднив вражду Плотию Своею, а закон заповедей учением, дабы из двух создать в Себе Самом одного нового человека, устрояя мир, и в одном теле примирить обоих с Богом посредством креста, убив вражду на нем" (Еф.2:14-16). "Термин "кафолический", - пишет отец Руфайзен, - употреблялся уже в апостольские времена и мог означать только "полноту" в соответствии с греческим словом. И для апостола, в особенности, для Павла, мог означать лишь "не только иудеи, но и другие". Имено в этом смысле говорит апостол Павел об откровении, данном ему: Церковь иудеев и неиудеев". Те, кто толкует слова апостола "во Христе нет ни еллина, ни иудея" в том смысле, что нивелируются различия между теми и другими, словно забывают, что согласно Павлу в Нём нет также "ни раба, ни свободного, ни мужеского пола, ни женского" (Кол.3:10-11, Гал.3:27-26). Речь в первую очередь, как уже было сказано, о взаимодополнении ("всякому мужу глава Христос, жене глава - муж, а Христу глава - Бог" - потому Павел и считает необходимым подчёркивать различия между мужчинами и женщинами), о различии "даров, служений и действий", которым созидается единое Тело (1Кор.12) - "А если бы все были один член, то где было бы тело? Но теперь членов много, а тело одно" (стт.19-20). А во-вторых, во Христе таки снимается противопоставление одного другому - но именно снимается, а не упраздняется или нивелируется. Рабы (вообще подчинённые) свободны во Христе - но и над господами (начальниками) есть Господь. Женщины наравне с мужчинами принимают завет, "обрезание нерукотворное" - но и мужчины вместе с женщинами составляют Невесту, обручённую небесному Жениху. Наконец, язычники, которрые "были без Христа, отчуждены от общества Израильского, чужды заветов обетования, не имели надежды и были безбожники в мире (...) стали близки Кровию Христовою" (Еф.2:12-13) - но и иудеи, ранее "не числившиеся между народами (язычниками)" как единственный народ Божий, становятся лишь первенцами из "спасённых народов": "слава и честь и мир всякому, делающему доброе, во— первых, Иудею, потом и Еллину!" (Рим.2:10).

Впрочем, именно утрату во Христе прежней, данной до времени Его прихода эксклюзивности, апостолы трактуют как исполнение обетований Израилю: "Бог первоначально призрел на язычников, чтобы составить из них народ во имя Свое. И с сим согласны слова пророков, как написано: Потом обращусь и воссоздам скинию Давидову падшую, и то, что в ней разрушено, воссоздам, и исправлю ее, чтобы взыскали Господа прочие человеки и все народы, между которыми возвестится имя Мое, говорит Господь, творящий все сие ведомым от вечности" (Деян.15:14-18). В лице языкохристианских общин к Церкви - обновлённому в Мессии Израиле - присоединились, вернулись растворившиеся в язычнках десять колен Израилевых. И не случайно слова пророка Осии "помилую Непомилованную (Лорухаму), и скажу не Моему народу (Лоамми): "ты Мой народ"", первоначально адресованные северному десятиколенному царству, и Павел (Рим.9:25), и Пётр (1Пет.2:10) относят к христианам из язычников. Да и цитировавшиеся выше слова "соделавший из обоих одно" являются, очевидно, аллюзией на видение пророка Иезекииля о двух жезлах, северного и южного царств, которые в руке Яхве становятся одним (37:15-28).

Израилю предлежит путь зерна, путь растворения в язычниках для включения их в сферу Завета - и не случайно в Евангелии от Иоанна именно в ответ на желание "некоторых еллинов" увидеть Его Христос говорит о зерне, которое должно умереть, чтобы принести много плода. Здесь еврейский народ и его Мессия смыкаются в образе страждущего Слуги Яхве, обуславливая рецепцию его позднего раввинистического толкования Священным Преданием Церкви. И даже отвержение им в массе своей - как этнокультурным целым - Евангелия Христова осмысливается Павлом в этой же парадигме. "Ибо не хочу оставить вас, братия, в неведении о тайне сей, - чтобы вы не мечтали о себе, - что ожесточение произошло в Израиле отчасти, до времени, пока войдет полное число язычников... В отношении к благовестию, они враги ради вас; а в отношении к избранию, возлюбленные Божии ради отцов. Ибо дары и призвание Божие непреложны. Как и вы некогда были непослушны Богу, а ныне помилованы, по непослушанию их,
так и они теперь непослушны для помилования вас, чтобы и сами они были помилованы. Ибо всех заключил Бог в непослушание, чтобы всех помиловать" (Рим.11:25-32). Еврейский народ, первенец Божий, которому было вверено слово Его, войдёт в Новый Израиль после язычников, первые будут последними - но это отнюдь его не уничижает: "Ибо если отвержение их — примирение мира, то что будет принятие, как не жизнь из мертвых?" (ст.15).

Поэтому в Новом Завете мы видим не только примат иудеохристианства внутри Церкви (от которого никуда не деться - "не ты корень держишь, но корень тебя"), но и признание неуверовавших во Христа (infidelium) евреев частью Божьего домостроительства. О них, своих братьях по плоти, но ещё не во Христе, апостол Павел пишет: "им принадлежат усыновление и слава, и заветы, и законоположение, и богослужение, и обетования; их и отцы, и от них Христос по плоти, сущий над всем Бог, благословенный во веки, аминь" (Рим.9:4-5). Поэтому и Церковь традиционно отделяет необращённых евреев от прочих непросвещённых светом Евангелия народов. Что, собственно, и вызывает недовольство в ортодоксальных иудаистских кругах, которые вполне бы устроило, чтобы "ноцрим" забыли о своих ветхозаветных корнях (ищущим всюду следы мирового еврейского заговора следовало бы исследовать на сей предмет всевозможные вариации неомаркионизма, то и дело возникающие в христианской среде).

Дальнейшую историческую судьбу иудеохристианства о. Даниэль Руфайзен описывет следующим образом:

"Некоторые теологи называют эту иудеохристианскую общину "могущественным меньшинством", так как она была внутренним стержнем Церкви. Видимо, это положение продолжалось до середины третьего века.
Тем временем, неиудейская часть Церкви становилась всё сильнее и достигла положения Megale Ecclesia - великой Церкви. Эта удочерённая община всё более более и более сознавала свою силу и стала, может быть, несколько самонадеянной - "мы и сами всё можем". Это направление воспользовалось победой императора Константина, когда гонимая Церковь "от язык" стала государственной религией. (...) Получив официальное признание, "дочь" заняла место "матери". Иерусалим перешёл в Рим, Рим стал Иерусалимом. (...) "Кафолическая" не означало больше Церковь иудеев и язычников - Церковь вертикальной преемственности. С этих пор (и до наших дней!) "кафолическая" имеет смысл - Церковь для всех, т.е. универсальная семья верующих во Христа - Церковь горизонтальной преемственности без корней. (...)
Здесь начинается и трагедия христианства "от язык", продолжающаяся до наших дней. Вера ранней Иерусалимской общины была проще. То была вера в Бога Отцов, всегда остававшегося верным тем, с кем Он заключил Завет. Верность свою показал Он в Иисусе, Которого "соделал Христом и Господом" (Деян. 2:36), посредником между Богом и людьми, Который обновил Завет во имя нас. Такую веру можно привносить в любое общество и ею будет удобрена почва для произрастания местных церквей, различных по форме выражения, но объединённых простотой веры и Церковью первоисточником.
Для иудеев и иудеохристиан Священное Писание - это отражение работы Бога в Истории, особенно со своим избранным народом. Поэтому их теология была функциональна, ибо говорила о том, что Бог делал в прошлом и, соответственно, предполагала, что Он будет делать в будущем, вплоть до второго пришествия Господа Иисуса.
Для греков Писание стало источником онтологического знания о Боге, Христе и Духе Божием. В их глазах это познание дало им превосходство над иудеями, включая и иудеохристиан. Они поняли откровение не как проявление Божией любви к своему созданию, но, скорее, как откровение истин"
.

Можно не соглашаться с теми или иными оценками отца Даниэля. Радикальное противопоставление "двух образов веры" (Мартин Бубер), "иудейского" и "эллинского", пожалуй, всё же стереотип - не лишённый оснований, но искажающий при попытке абсолютизации реальное положение вещей. "Эмуна" и "пистис" в чистом виде - абстракции, на самом деле так или иначе сопутствующие друг другу и переплетающиеся между собой. Уже в Новом Завете исповедание веры, составляющее второй член будущего крещального Символа, присутствует как в "функциональной" форме "Иисус - Господь" (Деян.10:36, 1Кор.8:6, Флп.2:11), так и в "онтологической" - "Иисус - Сын Божий" (Мк.15:39; Ин.11:27, 20:31, 1Ин.4:15, 5:5). Кстати, первый член, также разбросанный по страницам апостольских посланий, является иудейским исповеданием "Шма Исраэль..." - "Бог един" (Втор. 6:4 - ср. Мк.12:29, Иак.2:19, 1Кор.8:2, 1Тим.2:5), признание которого было актуально для обращённых из язычников - почему, собственно, в Великом поручении говорится о крещении "всех народов (=язычников)" во имя Отца и Сына и Святого Духа, а в Деяниях применительно к иудеям и иудейским прозелитам - о крещении во имя Иисуса Христа. И усвоение этих формул на "функциональном" или "онтологическом" уровне вызвано базовым культурно-мировоззренческим бэкграундом неофита. "Функциональность" еврейского образа веры и богословствования обусловлена всем историческим менталитетом Израиля. Поэтому, мягко говоря, сомнительно утверждение отца Даниэля об универсальности иудеохристианского "образа веры", который "можно привносить в любое общество". Фактически носитель его должен стать евреем для того, чтобы быть христианином - и этот проторенный ещё со времён легендарной прабабки царя Давида путь иудейского прозелитизма был решительно отвергнут самой Общиной апостола Иакова на соборе в Иерусалиме, где стоял гораздо более стратегический вопрос, чем просто об обрезании и кашруте (кстати, в свете неоспоримого авторитета этого соборного апостольского решения поздние каноны Вселенских соборов и псевдографические апостольские, фактически требующие того же, но с другим знаком - уверовавшим во Христа иудеям порвать со своей культурой и слиться с языкохристианством - могут рассматриваться исключительно как временные, исторически оправданные иудейско-христианским противостоянием, но никак "не ко отложению или превращению Апостольского законоположения").

Небесспорна и однозначность оценки Руфайзеном "романизации" и "эллинизации" христианства, и крайнее упрощение причин и сути этого процесса, сведение его к Константиновскому "фактору кесаря". Тем более, что в неразделённой Церкви первого тысячелетия именно Рим унаследовал от Иерусалима не только статус интегрирующего центра, но и "функциональный" модус веры и богословствования, не противодействующий греческому, а восполняющий его. Как писал нынешний Папа: "Римское (а стало быть и вообще западное) Credo является более четким с точки зрения истории спасения и христологии. Оно остается, так сказать, внутри событий христианской истории; оно просто принимает тот факт, что Бог стал Человеком ради нашего спасения, и не пытается искать за этим событием ответа на вопросы о его основаниях и его связи с целокупностью бытия как такового. Напротив, Восток всегда старался понять христианскую веру в метафизически-космической перспективе. Следы этого в вероисповедании мы находим в соотнесении христологии с учением о творении: в результате исторически однократное тесно связывается с вековечным и всеобъемлющим в творении" (Й. Ратцингер "Введение в христианство"). Надуманная в общем-то проблема "филиокве" связана как раз с тем, что на Западе Символ веры, восходящий к крещальному исповеданию, продолжал восприниматься как описание домостроительных действий Бога, вне той онтологической проблематики, которая была привнесена в привычную схему Первым и Вторым Вселенскими соборами. Что, вероятней всего, с самого начала при переводе греческого текста на латинский определило передачу εκπορευειν как procedere и потребовало уточнения, описывающего единство действия Отца и Сына при "исхождении" (или "прохождении") Духа в мир (по словам св. Иоанна Дамаскина, "от Отца исходящего, чрез Сына подаваемого и воспринимаемого всею тварью").

Собственно, это не оставляющее компромиссов противопоставление Руфайзеном Иерусалима Риму и отрицание за последним изначального примата, канонически распространяющегося как на языко- так и на иудеохрстианство, вполне могло обострить его отношения с Апостольской столицей вплоть до запрета в служении. Безо всяких недоказанных оттягчающих обстоятельств вроде антитринитаризма или самочинного литургическго творчества.

Обострило или нет - не знаю. Не располагаю достоверной информацией.

Одно представляется вполне ясным: отец Даниэль отнюдь не рассматривал восстанавливаемую в перспективе иудеохристианскую традицию как "надцерковь", собирающую под свой омофор "как любящая мать" все конфессии. Речь шла о восполнении кафоличности Церкви иудейской составляющей, временная утрата которой нарушила, по его мнению, стабильность Тела Христова. Но возможность взращивания её в лоне Католической Церкви обусловлена именно тем, что в той сохранена полнота кафоличности. Которую можно наследовать, усваивать изнутри, преломлять в сочетании с воцерковляемым наследием еврейской культуры и ментальности, очищать в процессе живой церковной жизни зёрна Священного Предания от плевелов внешних исторических наслоений - и являть церковной полноте для взаимного обогащения.

Насколько оправданы были его вИдение и надежда? Ответ даст лишь Будущее - "икона" Вечности. Очевидно, что сегодня мы ещё далеки от той эсхатологической перспективы обращения Израиля, о которой писал апостол Павел. Потому мертворождёнными кажутся как попытки "врастания" иудеев в Церковь со стороны, путем постепенного принятия церковных форм ("Новый Израиль" Иосифа Рабиновича, современные мессианские евреи), так и "еврейские проекты" внутри католичества, где взаимоотчуждённость иудаизма и христианства усугубляется внутрихристианскими барьерами, которые - никуда не деться от этого парадокса - часть той же долженствующей быть усвоенной Традиции. Но столь же очевидным должно быть то, что всё это - первый неровный ряд кирпичей во вновь отстраиваемом еврейском крыле храма Вселенской Церкви. Из золота ли они и драгоценных камней или из дерева, сена, соломы, как известно, dies declarabit (1Кор. 3:11-13). Отец Даниэль Руфайзен был в рядах сеющих, а не жнущих. Желающим судить надо дождаться плодов. "Посему не судите никак прежде времени, пока не придет Господь, Который и осветит скрытое во мраке" (1Кор.4:5)

----------------------------------------------

(*) Евреи-христиане в истории христианства (перевод Е.Миртовой) // Альманах "Христианос", вып.2, 1994 год (здесь и далее)

Другие материалы по теме
Категория: Статьи | 25.02.2008
Просмотров: 1869 | Рейтинг: 5.0/1 |
Всего комментариев: 0
avatar
Залогиньтесь
Поиск
Новости отовсюду
Статистика






Copyright MyCorp © 2017 Сайт управляется системой uCoz