Пятница, 18.08.2017, 12:44
  Фарисеевка...аще не избудет правда ваша паче книжник и фарисей, не внидите в Царствие Небесноe...
Меню сайта
Оглашение
Доминик Бартелеми [11]
Бог и Его образ
Архим. Борис Холчев [4]
Беседы
К.-С. Льюис [10]
Кружной путь
Дан Ричардсон [2]
Вечность в их сердцах
Дороти Л. Сэйерс [16]
Человек, рождённый на Царство
Молитва фарисея [13]
Для тех, кто понимает, что не дорос до мытаревой
Дэвид Берсо [6]
История жизни Патрика, пробудившего Ирландию светом Евангелия.
Сегодня
Чтения от Библия-центр

Богослужебные указания
Голосование
Как вам наш новый дизайн?
Всего ответов: 128
200
-->
Друзья сайта

Библиотека святоотеческой литературы

Marco Binetti. Теология, филология, латинский язык.







Библиотека Якова Кротова



Богословский клуб Эсхатос

Главная » Статьи » Оглашение » Дороти Л. Сэйерс

Credo или хаос
[Эта статья была прочитана как проповедь, а затем напечатана в виде брошюры небольшим тиражом в 1940 г. - прим. пер.]

Происходит то, чего давно не было: мы ведем религиозную войну. Сражаются не приверженцы одной веры, а христиане и язычники. Да, христиане - не очень хорошие христиане, язычники не назвали себя поклонниками Одина, но факт остается фактом: христианство и язычество встали лицом к лицу, как не вставали со времен Карла Великого. Хотя в проповедях и речах мелькают слова "крестовый поход", мы их толком не поняли. Те, кто говорит, что дело - в политике или в экономике, плещутся на поверхности. Мало того: те, кто говорит, что мы сражаемся за свободу и справедливость, - лишь на полпути к истине. В сущности же, по сути, не на жизнь, а на смерть бьются две концепции бытия, то есть две догмы. Слово "догма" теперь не любят, потому я его и употребила. Недоверие к догме втянуло нас в эту борьбу. Духовная сила наших противников, надо признать - огромная, в том и состоит, что они пылко, фанатично, явно отстаивают догму, которая не перестает быть догмой, когда ее именуют идеологией. Мы же несколько столетий пытаемся удержать наши нравственные ценности, обусловленные догмами христианства, а от самих этих догм хотим освободиться. Правители Германии видят, что догма и нравственность нерасторжимы. Отказавшись от догмы, они отвергли и нравственность - и, со своей точки зрения, совершенно правы. Приняли они другие догмы, из которых никак не вывести уважения к личности или миру, милости или истине, свободе или вере; и резонно полагают, что все это им - ни к чему.

Нам трудно это понять. Нам все кажется, что "на самом деле" они знают, как важны такие вещи, и просто нарушают их. Что ж, это случается, мы сами то и дело нарушаем вполне известные нам нормы. Поэтому мы так долго думали, что стоит удовлетворить те или иные требования - и все будет хорошо, словно "у них" тот же этический стандарт. Медленно, со скрипом догадываемся мы, что они верны другому стандарту. Это куда страшнее - Германия считает добром то, что мы считаем злом. Она прямо отвергла те христианские догмы, на которых худо-бедно стоит наша цивилизация.

Сейчас я не буду обсуждать догмы Германии, да и России, которая, пусть иначе, отвергла то же самое. Как бы тяжко мы ни грешили (а Господь знает, сколько мы делали зла), так далеко мы не зашли. Одно дело - изменять нравственным ценностям, другое - творить зло и честно считать его добром. На богословском языке это - грех против Святого Духа, которому нет прощения по той простой причине, что совершают его, твердо веря в свою правоту. Пока мы знаем, что плохи, надежда для нас есть. Сейчас мы собой недовольны, это - знак хороший, лишь бы не впасть в то отчаяние, когда "никто не может делать".

Германию я упомянула лишь потому, что в схватке с нею очень уж явно проявилась ценность догмы. Догматический спор может долго идти где-то в глубине, и мы его не заметим, пока он не выйдет на поверхность. Когда все более или менее согласны, что считать добром, что - злом, кажется, что догма несущественна. Мы настолько к этому привыкли, что нас не пугает вопрос: "Если Бог мне не Отец, почему я должен верить, что люди мне братья?" Занятная точка зрения, подумаем мы, но это ведь так, игра ума, послеобеденные споры. А вот если кто-нибудь перенесет это в практику, содрогнутся самые основы нашей жизни. Корочка этики, казалось бы - такая прочная, треснет, и мы увидим, что лишь утлый мостик был переброшен через бездну, разделяющую догмы, несовместимые, как огонь и вода.

Здесь, в этом собрании, я могу положиться на то, что понятия о добре и зле у нас одинаковые. Как бы мы им ни изменяли, мы готовы, если бросят вызов, воскликнуть вместе с рыцарями Роланда: Paiens unt tort e Chretiens unt dreit [1].

И вот я говорю: по меньшей мере, бессмысленно рассуждать о христианской нравственности, если мы не можем подкрепить ее христианским богословием. Неправда, что догма ничего не значит; она значит очень много. Опасно думать, что христианство лежит в области чувств.

Прежде всего, оно так, а не иначе объясняет жизнь и мироздание. Мы выдаем за него простые, прекраснодушные, приятные чаяния, тогда как перед нами - трудное, требовательное, необычайно реалистичное учение. Ни в коем случае нельзя считать, что все мы его, в общем, знаем. Нет; в этой христианской стране едва ли один из сотни отдаленно представляет, чему учит Церковь, когда говорит о Боге, о человеке, о Богочеловеке. Если вам кажется, что я преувеличила, спросите армейских капелланов. Кроме ничтожного (и спорного) процента разумных, зрячих христиан им приходится иметь дело с тремя типами людей. Есть честные язычники, чьи представления о христианстве сводятся к обрывкам библейских историй и суеверной чепухе. Есть невежественные христиане, сочетающие сентиментальность с расплывчато-гуманной этикой; чаще всего они - анонимные ариане. [2] Наконец, есть более или менее обученные люди, которые знают все о разводе, или исповеди, или причащении под двумя видами, но перед атеистом в духе Маркса или агностиком в духе Уэллса почувствуют себя не лучше, чем мальчик с рогаткой - перед танком. В богословском отношении у нас царит полный хаос. Религиозная терпимость быстро переродилась в безумие и безнадежность. Радости от этого мало, и многие, особенно те, кто молод, ищут какой-нибудь веры, которой могли бы предаться целиком.

Вот бы Церкви этим и воспользоваться, такой удобной ситуации не было века два. Соперники ее - гуманизм, разумный эгоизм, механический прогресс - явно рухнули; противостояние науки оказалось мнимым; старый добрый принцип "все едино" совершенно дискредитирован. Личное благочестие уже не поможет. В опасности -все общество, вся его структура, и надо убедить думающих людей в том, что спасение теснейшим образом связано с догмами христианства.

Это трудно. Множество христиан - и миряне, и священство - от богословия отмахиваются. Нас долго убежда-" ли, что оно неважно, и мы не задумываемся над тем, есть ли какой-то смысл в "религии без богословия". Чего бы мне это ни стоило, я скажу: с христианскими Церквами так мало считаются не потому, что они фанатично держатся за догмы, а потому, что они от этих догм бежали. Авторитет сохранили одни католики, именно потому, что богословие лежит у них в основе учительства. Кому-то из нас оно не нравится, но не в том суть. Римская Церковь, в отличие от Англиканской, - сообщество, держащееся догмами. Поэтому с ней считаются, ее почитают.

Если мы хотим, чтобы общество стало христианским, мы должны христианству учить, а это совершенно невозможно сделать, обходя христианские догмы. Сейчас я предложу вам несколько догм, которые особенно важны в наше время; забытых или непонятых догм, на которых стоит все то, что спасает нас от хаоса.

Повторю, без догмы не обойтись, иначе христианство превратится в пустые, хотя и приятные мечтания.

Д-р Селби, возглавлявший когда-то Мэнсфилд-колледж, рассуждает в "Спектейторе" об армии и Церкви. Один из абзацев его статьи объяснит, почему нам не удается воздействовать на жизнь обычных людей.

"...Христианскому единству угрожает новый догматизм, в кальвинистской ли, в томистской ли форме. Беда в том, что догмы, как бы ни бьши они интересны богослову, не имеют никакого отношения к жизни и к мыслям обычного человека. Он совершенно теряется перед церковными ссорами и теми богословскими различиями, которые лежат в их основе".

Согласна, ссоры наши угрожают христианству, но не совсем поняла, что такое "новый догматизм". Может быть, у томистов или кальвинистов появились новые догмы, но, скорее, это значит, что они настаивают на старых. Тем самым, говоря, что догмы эти не имеют отношения к обычным людям, д-р Селби говорит и о том, что догма не нужна.

Если она не имеет отношения к жизни, к чему она, Господи, отношение имеет? Ведь речь в ней идет о самой природе жизни и мироздания. Раз уж священники считают ее игрой ума для ученых, стоит ли удивляться, что паства невежественна и растерянна? Собственно, сам д-р Селби тут же признает связь догмы с жизнью:

"...Мир настанет только тогда, когда мы применим на практике христианские принципы и ценности. Однако за ними должно стоять что-то еще, кроме противления языческому гуманизму".

"Что-то" и есть догма, именно догма, ведь между язычеством и христианством разница - в учении. Мы все лучше понимаем, что "христианские принципы" невозможны без Христа, держатся они только Его авторитетом. Отринув этот авторитет, тоталитарные страны вполне последовательно отринули и принципы. Если "обычный человек" должен верить в Христа, он вправе спросить, Кто этот Христос и какой властью Он все делал. Хорошо, мы решим, что Он нам нравится и надо бы жить по Его учению, - а в Германии решат, что Гитлер лучше, и ответить нам нечего.

Словом, неверно, что догма далека от "обычной жизни". Если Христос - только человек, дело до Него есть только Богу. Если Он - только Бог, к "обычной жизни" Он отношения не имеет. Нам исключительно, предельно важно верить в воплощение так, как учит догма. Иначе зачем нам вообще верить? Чему-чему, а "христианским принципам" такая вера не поможет.

"Обычному человеку" важен только Христос догмы. К несчастью, именно ее нам не открывают, предлагая взамен набор богословских терминов, которые никто не потрудился перевести на "обычный язык".

Доктор Селби считает, что, настаивая на догме, мы обижаем людей, и резонно напоминает о наших внутренних распрях. Разрешите сказать две вещи. Во-первых, незачем представлять христианство обтекаемым, милым, безобидным. Христос раздражал очень многих, и нелепо надеяться, что учение о Нем никого не заденет. Нам не скрыть, что кроткий и смиренный Иисус был исключительно упорен и пылок - так упорен, так пылок, что Его выгоняли из храма, побивали каменьями, травили, пока не предали позорной казни, чтобы не смущал людей. Каким бы ни был мир, который Он дает, мир этот не очень похож на вежливое равнодушие; и сам Он ясно сказал, что похож он на меч и огонь. Что ж удивляться, что ж расстраиваться, если христианская проповедь иногда вызывает сердитые письма или просто возражения?

Во-вторых, я все больше убеждаюсь, что христианские конфессии согласны в главном. Католик толкует Credo так же, как кальвинист, а возражают ему язычники да немногочисленные, хотя и шумные, люди, которые когда-то прочитали Робертсона или Спенсера и не могут их забыть. Вот и надо бы поскорее представить наши догмы так, чтобы их понял необученный язычник, для которого технический язык богословия - просто мертвая буква.

Разрешите теперь представить несколько догм, которые особенно плохо понимают, хотя, на мой взгляд, они очень важны. Их много; я выбрала семь "ключевых", а именно: Бог, человек, грех, суд, материя, труд и общество. Конечно, они между собой связаны, наше учение - не набор правил, а сложная разумная структура, но некоторые их стороны сейчас очень нужно понять.

1. Бог. Рискуя услышать, что я объясняю очевидное, скажу: если Церковь хочет как-то воздействовать на души, она должна проповедовать Христа и крест.

Христа она не очень проповедует, подменяя Его Иисусом. Я часто убеждаюсь, что обычные люди совсем не отождествляют Иисуса с Богом Творцом. Они резонно верят, что Отец сотворил мир, а Сьш спас род человеческий, но по отдельности, словно Они - просто отец и сын. Слова Никейского Символа веры легко прочитать "...единосущного Отцу, Им же [Отцом, не Сыном] все сотворено". На самом деле все правильно, и писателю, скажем, - понятно, но далеко не каждый творит в этом смысле; и многие твердо верят, что Тот, Кто взял грехи мира - не Тот, Кто создал мир, а скорее Его жертва. Опасно вьщелять одну сторону догмы за счет другой, но вряд ли кто спутает в наши дни Отца и Сына, а вот разделяют их так легко, что евангельская история становится бессмысленным рассказом о жестоком отце.

Догма воплощения открывает нам самую сущность мира только в том случае, если мы верим в творящую Божественность Христа. Здесь у христианства - огромное преимущество перед всякой другой религией: только оно знает ценность зла и страдания. "Христианская наука" сообщает нам, что зла, в сущности, нет; буддизм учит нас тому, чтобы мы отказались зло испытывать; а христианство говорит, что истинного совершенства мы достигнем, если прямо и действенно извлечем из реального зла реальное добро.

Не буду вдаваться в сложности и тонкости, связанные с природой зла и реальностью небытия, хотя современные физики, кажется, могли бы тут помочь. Сейчас самое важное - держать учение о реальности зла и ценности страданий в самом первом ряду наших догм. Говорить, что вера улучшает нас и утешает, а вообще-то на свете есть и зло, и страдание, - недостаточно, мало. Надо сказать, что Бог жив и действует изнутри зла и страданий, преображая их той силой, которая есть у всей Троицы прежде, чем создан мир.

2. Человек. Молодой и умный священник сказал мне, что, по его мнению, один из самых глубоких источников нашей христианской силы - невысокое мнение о человеке. Во многом он прав. Варварство и глупость особенно удивляют тех, кто очень хорошо думал о Homo sapiens, этом венце эволюции, и всерьез полагался на цивилизацию или просвещение. Вот им не только больно, им странно, что в тоталитарных странах так много страшной жестокости, а в демократических - столько себялюбия и своекорыстия. Самые прочные их убеждения рухнули, обвалились, из привычного мира выпало дно. Христианин горюет не меньше, но не удивляется - он и не возлагал на природу человеческую особых надежд. Он знает, что в самой сердцевине человека что-то сдвинуто, смещено и никаким законом этого не исправишь, поскольку закон создают люди, наделяя его своим несовершенством. Словом, мы будем неправы, если скажем: "Главное - знать, что хорошо, что плохо". Прав апостол Павел, сказавший: "Злое, которого не хочу, делаю". Вера в то, что наука и эволюция механически улучшают человека, гораздо пессимистичней христианства: если прогресс рухнет, опереться не на что. Гуманизм не дает нам никаких ресурсов, кроме нас же самих. Христианская догма о двойственности человека говорит, что и мы, и наши дела неслаженны и незавершенны, однако действительно связаны с вечным совершенством, которое - и в нас, и над нами. Если это принять, нынешние дела покажутся менее бессмысленными и менее безнадежными. Я сказала "нынешние", но этого мало. Один человек признался мне: "У меня маленький сын. Когда все это началось, я совсем растерялся - я думал, что он должен легче жить, чем мы. А потом я понял, что неправ. Борьба добра и зла будет для него такой, какой всегда бывала. Понял, и мне стало легче". Лорд Дэвид Сесил пишет: "Философия прогресса внушила нам на своем жаргоне, что дикость - позади, и мы толкуем о возврате к варварству. Но варварство - не позади, оно - под нами". И дальше, в той же статье: "Христианство убеждало людей не потому, что это - самый приятный взгляд на жизнь, а потому, что это взгляд самый верный". Я с ним согласна и просто ужасаюсь, когда христианство считают возвышенной, неземной, прекраснодушной религией, которая учит: "Будь хорошим - и будешь счастлив, хотя бы в другой жизни". Наоборот, оно реалистично до жесткости, если не до жестокости, и учит нас, что Царства Божия в этом мире достигнешь только непрестанным трудом, борьбой и трезвением. Оно учит, что мы вообще не можем стать ни хорошими, ни счастливыми, но можем обрести то, перед чем и счастье - как сор. Кажется, Бердяев сказал, что человеческую душу ничто не удержит от того, чтобы предпочесть счастью творчество.. Этим человек и похож на Христа, Который непрестанно страдает и творит в узах тварного мира.

3. Грех. Такое учение о человеке ведет к учению о грехе. Одно из самых удивительных обстоятельств нашего времени - то, что старая ненавистная доктрина грехопадения ободряет людей. Пытаясь освободить нас от бремени греха, новая философия стремилась как можно прочнее заковать человека в цепи детерминизма. Среда и наследственность, железы и подсознание, экономика и эволюция убеждали нас, что мы не отвечаем за свои беды и потому - не виновны. Зло, говорили нам, навязано извне, а не рождается внутри. Отсюда вытекает, как ни грустно, что, раз мы не отвечаем за зло, мы не можем ничего изменить. Эволюция и прогресс обещают послабления, но здесь и сейчас нам с вами надеяться не на что. Помню, одна моя тетка, воспитанная в традициях старомодного либерализма, отказывалась, читая литанию, именовать себя "жалкой грешницей". Если нас удастся убедить, что мы и есть жалкие грешники, что беда не где-то, а в нас, значит - мы, с помощью Божьей, можем что-то сделать, и эта весть покажется нам поистине радостной.

Конечно, учение о первородном грехе придется пересказать так, чтобы его поняли люди, воспитанные на биологии и психоанализе. Науки эти помогают понять природу и механизм внутреннего смещения и в руках Церкви могли бы стать мощным оружием. Как жаль, что она разрешила обратить их против нее!

4. Суд. Примерно то же относится к учению о суде. Термин "кара" так искажен, что его нельзя употреблять. Когда мы вернем учение о человеке, станет ясно, о чем здесь идет речь. В телесной сфере тиф или вши - суд над нечистоплотностью; и не потому, что Бог выгораживает милых, чистоплотных людей, а потому, что так устроен мир. Если государство грубо отказывает своим гражданам в свободе, прольется кровь, потому что для человека тирания хуже смерти. Если мы из алчности вырубаем леса, будет потоп, или сушь, или голод, потому что мы нарушили физический закон. Обычно говорят, что дела эти злы, так как они не окупаются; на самом деле они не окупаются потому, что злы. Т. С. Элиот сказал: "Грехи против природы предполагают грех против Бога, и плод их - неизбежная кара".

5. Материя. Тут мы подходим к христианскому учению о материальном мире и, вероятно, лучше всего объясним, что такое "сакраментализм". Обычный человек думает, что и материя и тело для нас - дурны. В этом отчасти повинен апостол Павел, гораздо больше - Августин, больше всех - Кальвин. Но, пока Церковь учит, что Христос был Человеком, и признает таинства евхаристии или брака, никто не вправе отрицать, что материя и тело для нее священны. По ее учению, весь материальный мир выражает и воплощает творческую силу Бога, как картина или книга выражает душу художника или писателя. Тем самым хорошее, творческое обращение с материей прекрасно и свято, злоупотребляя же ею, мы распинаем Тело Христа. Именно поэтому нельзя использовать человека и материю ради выгоды, нельзя извращать искусство, искажать разум. Если мы будем злоупотреблять ими и ничто нам не помешает, рано или поздно мы поймем, что нарушили непререкаемый закон, вызывая суд и кару. Здесь, как и везде, от закона не уйти. Выбор один - выполнять его добровольно, с помощью Божией, или против воли, по решению суда.

6. Труд. По-видимому, неверное отношение к материи связано с неверным отношением к работе. Немалая вина лежит на Церкви - с XVII века она исповедовала и проповедовала то, что можно назвать мнением прилежного подмастерья: "Работай получше, трать поменьше, и Бог тебя не оставит". Это - разумный эгоизм в самой вульгарной форме, очень выгодный монополисту и финансисту. Ничто так не повредило Церкви, как приспособление к экономической системе. Христианский взгляд на деньги пылко обсуждают сейчас, и вряд ли надо напоминать, что

нынешние события в России и в Центральной Европе были ответом финансовой системе, которая подчиняла человека экономике. Преобразования экономики ни к чему не приведут, пока человек - в плену у этой системы.

Вопрос этот очень важен, но еще важнее, как нужно относиться к труду в христианском обществе. К сожалению, кроме стихов в Книге Бытия, говорящих о том, что работа тяжела и карает нас за грех, ясного учения о труде в Библии нет. Однако оно все-таки есть и тесно связано с учениями о Боге Творце и об образе Божием. Мы связываем труд с выгодой, и это, на мой взгляд, приводит ко многим бедам. Получается так, что труд не выражает нашу творческую природу, а позволяет обрести досуг и деньги.

Один хороший хирург выразил это так: "Теперь никто не работает ради дела. Результаты - побочный продукт, цель - деньги или что-нибудь в этом роде. Мы лечим не для того, чтобы облегчить страдания, а для того, чтобы заработать. Юристы кого-то защищают не из любви к справедливости, а потому, что такая у них профессия. Поэтому многим нравится военная служба. Там впервые что-то делают не из выгоды - какая уж выгода! - а ради самого дела".

Словом, мы не ощущаем, что работа священна. Вспомним, что средневековая гильдия настаивала не только на долге хозяина по отношению к работнику, но и на долге работника по отношению к работе.

Нам необходимо христианское учение о труде, которое учитывало бы не только хорошие условия для работы, но и саму работу, ее ценность. Однако мы не вправе ждать сакраментального отношения к труду, пока люди вынуждены делать то, что их портит - мошенничать, например, или изготовлять уродливые, ненужные вещи.

7. Общество. Наконец, скажу несколько слов о христианском общественном учении - не о том, как перевести его на язык политики, но о самой его основе. Стоит оно на учении о Боге и о человеке и выводится только из догмы о месте человека в мироздании. Казалось бы, это ясно. Сейчас я остановлюсь на учении о законе. Уничтожить зло закон не может, ибо, как всякий плод наших действий, разделяет нашу греховность; кальвинисты говорили, что он "соприроден греху". Тем самым, следование закону, возведенное в абсолют, чревато судом и крахом. Закон необходим, но только как ограда от зла, внутри которой Божья благодать делает свое благое дело. К примеру, мы не установим мира или справедливости, так или иначе уничтожая тех, кто их нарушает. Закон стоит на запрете, он негативен, испорчен нашей внутренней противоречивостью. Если мы не поймем, что такое грех, мы не оградим мир от неоправданного доверия к закону, который не выгонит Вельзевула и выгнать не может.

Однако понять его надо, иначе мы не поймем и благодати. Закон выполнять все равно придется, выбор один - между судом и благодатью. Если мы не услышим Моисея и пророков, никто не убедит нас, даже если восстанет из мертвых.




[1] Язычники не правы, а христиане правы (ст.-франц.)
[2] Или адапционисты, сказать трудно - они не формулируют своих теорий.
Категория: Дороти Л. Сэйерс | 09.03.2010
Просмотров: 1068 | Рейтинг: 4.0/1 |
Всего комментариев: 0
avatar
Залогиньтесь
Поиск
Новости отовсюду
Статистика






Copyright MyCorp © 2017 Сайт управляется системой uCoz