Вторник, 12.12.2017, 08:31
  Фарисеевка...аще не избудет правда ваша паче книжник и фарисей, не внидите в Царствие Небесноe...
Меню сайта
История Церкви
Свящ. Г.С.Петров [7]
Запросы современной церкви (1905 г.)
Д.И.Багалей [12]
История города Харькова. Церковь и духовенство
По пути возрождения [13]
Материалы СЦ ЕХБ
Свящ. К.Смирнов [7]
Письмо Патриарху Тихону
А.Левитин–Краснов, В.Шавров [3]
Очерки по истории русской церковной смуты
Да будут все едино [16]
"Низовой" экуменизм. Или попросту братолюбие.
Оливье Клеман [43]
Беседы с патриархом Афинагором
Сегодня
Чтения от Библия-центр

Богослужебные указания
Голосование
Список модулей к "Цитате" лучше давать
Всего ответов: 81
200
-->
Друзья сайта

Библиотека святоотеческой литературы

Marco Binetti. Теология, филология, латинский язык.







Библиотека Якова Кротова



Богословский клуб Эсхатос

Главная » Статьи » История Церкви » Свящ. Г.С.Петров

Не с того конца
Старый пономарь села Заполья, Прохор Силыч Москаленко, собрался в дальнюю поездку. Давно-давно уж он не выезжал никуда дальше своей околицы. В уездный город последний раз ездил лет десять тому назад, а в "губернии" был и не помнить когда: вызывали как-то всем причтом к архиерею по одному кляузному делу.

Завязался у них в округе, по соседству, один священник-заноза. То и дело на одного, другого жалобы пишет, доносы посылает. Подстроил кляузу и запольцам.

Пришлось тогда съездить и в губернский город: в консисторию да и к самому архиерею. Много было хлопот. Ну, да и стоило тоже кое-чего. В консистории не любили, чтобы их даром беспокоили. Тревоги запольцам досталось не мало. Только, вспоминая это, старый Прохор Силыч всегда без злобы говорил:

- Что ж? От тоски это, надо полагать, больше кляузничал батюшка, а не от злого сердца. Очень уж жизнь у нас глухая: никакой радости, ни развлечения. Вот и кляузы потому у нас батюшки любят, доносы пишут. При безделье все как будто дело. А я, благодарение Господу, в "губернии" через то побывал, владыку удостоился видеть. Иначе бы и не пришлось.

Теперь старый пономарь уже много лет жил на покое, занимался пчелами да на бахче арбузы разводил. Хорошо было около домика старого Силыча: под толстыми липами стояли колоды, вокруг них весело гудели пчелы, а дальше за садом, на солнце наливались большие сладкие арбузы. Прохор Силыч любил летнею порой посидеть тут в тени.

- И как это у Бога все премудро устроено, - рассуждал он про себя. - Не то, что у нас, у людей. У Него так, у нас этак, - все наоборот. У Бога, вот, из земли и арбуз, и дыня, и мед, и воск. Пчела Божия собирает с цветов сок, а в улье - соты. И все из земли: и сладость, и аромат, и красивый цвет. И опять: у арбуза свой цвет и вкус, у дыни свой, а лежат рядом, тянут соки с одной полосы. А полоса-то что? Земля, грязь, навоз. И в такой-то смеси такое добро: плоды, овощи, цветы. А у людей? Дано человеку, скажем к примеру, все: и родовит он, и богат, и умен, и наукам всяким обучен, а посмотришь: "что он родит"? Какие дела творит? Что жизни дает? - дрянь-дрянью, не человек, а дерьмо. Не цветок, а гни ль. И от него, от души-то его, не аромат идет, а смрад.

Не та обработка, что ли, над человеком, как над землею? - недоумевал старей пономарь. - Не с того конца, должно быть берутся за человека?

Зимой и позднею осенью Прохор Силыч тоже не скучал. Навещали его, да и он был желанный гость у самых почтенных людей Заполья: и у церковного старосты, и у волостного старшины, и у писаря. Не брезговал Силычем и настоятель церкви, протоиерей и благочинный, о. Доримедонт. Сам-то Силыч, для о. Доримедонта, положим, был не большая птица: всего только заштатный пономарь, но у этого пономаря был сын-персона.

Бог послал много испытаний старому пономарю на его долгом веку: взял давно и жену, и семерых детей в разное время, и малых, и больших, но Он же, Господь, и взыскал Силыча и Своей милостью. Единственный оставшийся сын Силыча, слабенький, тщедушный, рыженький в веснушках Ваня, на которого меньше всего надеялись, что он выживет, - неожиданно для самого отца, кончил благополучно духовное училище, кончил хорошо семинарию, поступил в духовную академию, а там принял монашество.

Другое, собственно, думал о сыне старый Прохор Силыч. Надеялся он, что сын женится, будет в городе у них, в "губернии", священником, обзаведется семьей, и старик порадуется на своих внучат, умрет не одиноким бобылем, - ну да не так вышло. Сын смотрел дальше.

- Я, - говорит, - пойду в монахи, лет через восемь-десять буду архиереем. Буду силой. У меня будет власть. Я смогу проявить себя по своему усмотрению.

Отец не спорил:

- Ты человек образованный, тебе виднее, да к тому же и сказано ведь: "аще кто епископства желает, доброго дела желает". Ты только, сынок, мою бахчу не забудь, пчел моих помни. Уход любит земля, если хочешь с нее сладких арбузов. А пчелу надо брать лаской. С любовью и без сетки я по пчельнику хожу свободно. Пчелки не летят от меня, не жалят, а садятся на меня отдыхать. Я иду по пчельнику, а пчелки у меня и на шляпе, и на плечах, и на носу, и на руках. В холодный день иная за пазуху заберется. Я не гоню их: пусть отдохнут.

Сын из почтения слушал старика, но мысли его были иные. У него был свой план действий. По его мнению, строгости было мало. Человек распускается, его следует подтягивать. Нужен зоркий глаз и твердая рука.

- Конечно, это многим не понравится, и самому доставит много хлопот, - думал про себя Иван Москаленко, будущий о. Иоаким, - но на это нечего смотреть. Жизнь с каждым днем показывает все новые и новые прорехи и болячки. Если оставить так дальше, можно, Бог знает, до чего дожить.

И молодой Москаленко решил не жалеть ни себя, ни других. Как монах, он, не в пример другим своим товарищам по академии, по окончании курса тотчас получил видное назначение. Товарищи хлопотали, просили, ждали учительских мест, а молодой монах, о. Иоаким Москаленко, вместе с дипломом кандидата академии, получил место смотрителя духовного училища. Через три года он был назначен ректором семинарии, а еще пять лет спустя был уже викарным епископом.

* * *


Сейчас преосвященный Иоаким занимал самостоятельную кафедру на другом от отца конце России и звал старика к себе в гости. Сам он, занятый сверх головы делами управления, не мог и думать о поездке на родину.

- Милый мой батюшка, -писал преосвященный Иоаким отцу, - воистину доставили бы мне несказанное удовольствие своим посещением. Обремененный бесконечными делами по управлению и устроению епархий, я чувствую себя усталым, беспомощным, одиноким и даже раздраженным. Хочется отвести душу, а здесь не с кем. На тяжелой ниве приходится работать. Всюду, куда ни посмотри, плевелы, плевелы и плевелы. Борюсь с ними всеми моими силами, но в этой борьбе изнемогаю. Не вижу ни в ком сочувствия и поддержки.

Расскажу вам подробно и тем хоть на бумаге облегчу свое сердце. Начну с того, в каком виде я застал паству и пастырей Прискорбное зрелище. Так, по видимости смотреть, - ничего, все благополучно: люди родятся и крестятся, женятся и венчаются, умирают и отпеваются. Ходят по праздникам в церкви, исповедуются, служат молебны. Но все это жизни словно и не касается, проходят мимо нее, как будто это одно, а жизнь - совсем отдельное, другое. Не греет все. Нет огня.

А почему? Кто виноват? Мы виноваты. Мы, пастыри. Нет в нас ревности к делу Божию. Нет пастырской ревности ни в богослужении, ни в проповеди, ни в школ ном учительстве. Мы, пастыри, слабо воздействуем на нашу паству. Мы ждем, чтобы народ сам пришел к нам или чтобы он позвал нас на требу, потребовал нас. По своему почину мы не ходим к нашим духовным детям.

Вот я об этом и напомнил духовенству своей епархии, разослал несколько циркуляров. Потребовал, чтобы священники непременно говорили по праздникам проповеди, чтобы богослужение совершалось истово и продолжительнее, чтобы везде было заведено хорошее пение и чтение, а для этого приучать к церкви школьников. В виду последнего строжайше предписал обратить внимание на церковно-приходские школы: где есть, - поставить образцово; где нет, - непременно заводить. Обещал свою самую полную поддержку: усердным сулил поощрения, нерадивым грозил взысканиями. Добавлял, что буду тщательно сам следить за исполнением предписанного.

И что же, дорогой батюшка? Ничего не выходит. Не помогают ни понукания, ни наказания. Как в стену стучишься: не подаются. Руки опускаются. А я так много надеялся, так верил в свою силу и власть. Неужели из людей ничего нельзя поделать?

Старик несколько раз перечел письмо сына и каждый раз тяжело вздыхал:

- Тяжело, должно быть, сынку, если так своему глупому отцу, старому пономарю пишет? Облегчения у него хочет найти? Пишет: "неужели из людей ничего нельзя поделать?" Как нельзя? Арбузы из навоза: растут. Цветы - оттуда же, а из цветов -пчела мед достает, воск на Божью свечу.

- Надо ехать, - думал про себя старый пономарь. - Помочь ему, - где помочь? Так хоть жалобы его послушаю. Пусть сердце отведет.

Сборы были недолги. Дело весеннее, пчелы еще не роились. Взял Силыч котомку и отправился. Не написал даже сыну вперед.

* * *


Путь был дальний: верст сорок на лошадях до пристани, дальше на пароходе по Днепру, потом на машине, там опять на пароходе по Волге и снова по машине. Силыч дивился:

Господи, людей-то, людей! Конца-краю нет. Воистину, как песку у моря. И сами-то все, как песок. Как сухой морской песок. Никак вместе не соберешь. Все рассыпаются: каждый к себе тянет, все врознь смотрят. Великую Божью силу надобно, чтобы всю эту ораву в порядке держать, хоть в какое-нибудь благочиние привести. В пути общительный старик со всеми вступал в беседу и еще пуще дивился, что все тяготятся жизнью, жалуются на общую тесноту и все не себя, а кого-нибудь или что-нибудь другое винят.

- Тесно, говорят, жить, - думал про себя Прохор Силыч.- Как тут не быть тесно, коли все так ширятся? Войдет, скажем, человек в вагон. Билет на одно место, а он норовит всю лавку занять. Сидеть ему мало, он во всю длину растянется, а на другую скамью еще свои пожитки разложить. Один четыре места захватить желает и сердится, если его просят податься, другим место уступить. То же и в жизни: на один билет все четыре места захватить стараются, а кто покрупнее, так и на целый вагон зарится.

И Прохор Силыч всю дорогу хлопотал, чтобы кому-нибудь в вагоне как-либо тесно от него не было. Особливо он беспокоился о матерях с детьми.

- Детку-то, малюточку, сюда вот, уложите, поместите поудобнее, - уступал свое место Силыч.- Дите малое, поди, первый раз из дому, среди чужих людей. Пусть ему лучше всех будет. Пусть не думает с детства, что людей бояться надо.

Глядя на доброго старика, и другие нас пассажиры были приветливее и уступчивее друг с другом: как-то неловко было "собачиться" при нем из-за мест.

* * *


Так тихо, мирно старый пономарь на восьмые сутки доехал до города, где жил "сынок Ваня", ныне преосвященный Иоаким. Вышел он с котомкой из вагона и стал расспрашивать, как ему пройти к владычному дому. Подскочили извозчики и стали наперерыв кричать:

- Пожалуйте! Полтинник, шестьдесят, пятьдесят.

Прохор Силыч растерялся: Полтинник за проезд по городу? У нас мужик за целый рабочий день на своих харчах получает сорок копеек.

Старик надел котомку на плечи и пошел пешком.

Архиерейский дом стоял на большой ой площади, и у него было трое дверей: передние - парадные и двое дверей по углам. У среднего входа, сквозь большие стеклянные двери, виден был важный швейцар в ливрее.

Прохор Силыч подошел к нему с вопросом, как пройти к преосвященному. Швейцар, привыкший впускать в парадные двери только чиновных особ (потому, все духовенство, даже и городское, ходило к владыке боковыми дверями), поморщился на старика с котомкой:

- Не туда, старик, зашел.

- Мне к владыке.

- Ну, да. К нам в дом, так, конечно, к владыке, а не к губернатору, - грубо выговаривал швейцар. - Только в канцелярию ход - вот, налево, с угла. Туда проходи. Только сейчас еще рано, десятый час. Секретарь принимает с одиннадцати.

- Да мне не к секретарю, мне к самому владыке.

- Владыка сам таких не принимает: некогда ему. Ты кто такой?

- Я? - опешил от резкой встречи Прохор Силыч. - Я заштатный пономарь из Заполья.

- Не велика птица. Пономарь, а прешь прямо к владыке.

- Да я не по делу, я в гости. Он звал меня: сын, т.е. мой, преосвященный Иоаким звал меня.

- Папашенька владыки? - вскинулся вдруг швейцар, подхватив котомку из рук Силыча. - Господи, вот гость-то! А владыки-то нет. В отъезде они, по епархии изволят ездить. Да вы пожалуйте: они скоро, надо полагать, будут обратно. Давненько уже его преосвященство выехали в объезд. Старатель они у нас. Все хлопочут, все хотят как ни на есть лучше. И за всем все сами смотрят.

Прохора Силыча провели в архиерейские покои, и старый пономарь шел еле дыша.

- Так вот они, владычные покои, где и в передней было жутко сидеть!

Силыч шел по невиданному им паркету и боялся подымать ноги.

- Комнат-то, комнат! - простодушно удивлялся он вслух на ходу. - И все это занимает его преосвященство? Один? Господи, да тут заблудиться можно. Сынку-то, Ване... его преосвященству, - спохватился старик, - после нашей запольской хибарки, поди и пусто тут.

Прохор Силыч вспомнил жалобы дорожных спутников на "тесноту" жизни и невольно улыбнулся, подумав:

- Тут, вот, не будет тесно.

Старика служки устроили в комнате рядом со спальней владыки. Сейчас же явился секретарь канцелярии, иеромонах-эконом и наперерыв старались угодить Силычу. Расспрашивали, что он кушает, в какие часы прикажет подавать и нет ли у него любимых сортов вина и водок. Старый пономарь даже вспотел от всех этих заботь и попечений и был очень рад, когда ему сказали, что получена телеграмма, сообщающая о приезде владыки на завтра домой.

Был очень рад и преосвященный Иоаким, что ему сообщили о приезде отца: можно было под удобным предлогом раньше намеченного времени прекратить объезд, который ему на этот раз причинил особенно много огорчения.

* * *


Преосвященный Иоаким все более и более раздражался из-за неустройства епархии. Как он ни писал циркуляры, как строго ни следил за исполнением их, как ни вникал во все, - ничего не выходило. Дело не делалось, циркуляры оставались истыми словами, получалась одна взаимная досада. Все предписания и предначинания владыки в подведомственном ему духовенстве встречали молчаливый, но, тем не менее, самый твердый, стойкий отпор.

Предписал он, например, по всей епархии неупустительно говорить проповеди и вести беседы с народом по всем воскресным и праздничным дням. Ничего не вышло. Редко где, в одном месте из десяти, исполняли циркуляр, да и то не дело делали, а повинность отбывали. В большинстве же случаев циркуляр получили, в прочтении его расписались и на том и успокоились, о проповеди и не подумали.

- Да у нас этого и обычая сроду не было, - говорили отцы. - Народ дивиться бы и, если бы вдруг каждую службу да проповедь. Дай Бог как-нибудь службу отстоять, а тут еще и проповеди. Кому они нужны, эти проповеди? Все это больше фантазия. Мудрит владыка. Человек он молодой, дело его ему новое, - ну, вот и выдумывает.

С церковно-приходскими школами получалась история еще более печальная.

- Дни наши лукавы, - писал в разосланном циркуляре своему епархиальному духовенству преосвященный Иоаким, - отовсюду надвигается смута: неверие, лжеучение, ереси и расколы. Надлежит твердо памятовать слово апостола: "блюдите, како опасна ходите", а памятуя сие, надлежит подъять и соответствующие труды. Особливо подобает рачительно заботиться о воспитании юных поколений, которые еще, как трости, колеблемые ветром, наиболее восприемлющи к добру, равно как и ко злу. Сего ради строжайше предписываю обратить сугубое внимание на школьное дело, обязываю церковные причты озаботиться повсеместно устроением церковно-приходских школ.

Новый циркуляр был встречен более чем равнодушно. Без всякого живого отклика, чаще всего с глухою затаенною злобою. Кому из наиболее достойных пастырей, дело образования паствы было дорого и близко сердцу, - те давно и сами, без всяких циркуляров и предписаний свыше, усердно работали в этом направлений. Остальные же, получив новый указ, открыто ворчали:

- Еще не было печали. Новую обузу на плечи. Шутка сказать: заводи школу, да устраивай ее, да заведуй. Своего прямого дела, что ли, мало? Так еще скажут: "больницы заводи, сельскохозяйственные склады устраивай, земледелие улучшай". Вали все в одну кучу, пиши циркуляры, предписывай, что взбредет в голову.

Многие, однако, поспешили откликнуться. К преосвященному полетели бумаги, ходатайства об открытии церковно-приходских школ, словно по епархии вдруг всех охватила жажда просвещения. Преосвященный радовался.

- Видите, видите, - говорил он членам консистории. - Надо только толчок дать, а то мы косны.

Старик-протоиерей, опытный член консистории, на груду прошений о школах только лукаво улыбался.

- Не верю я, ваше преосвященство, в чудеса, что творятся циркулярами. В чудо, что творится силою Божиею, внутренним подъемом духа, верю, а в чудо от бумажных предписаний - нет. Очень уж подозрительно усердие по приказу свыше.

- Ну, вы - старый консисторский скептик, - полушутя, с полудосадой говорил владыка. -Я думаю о деле по-иному. Надо только зарядить людей.

- Да, конечно, зарядить, - более про себя сказал протоиерей, - только иным способом. Не с того конца, не приказом, а одушевлением.

Дело показало, что протоиерей был прав. Частые объезды владыки по епархии скоро убедили его, что школы, вызванные бумажным способом, гораздо красивее в бумажных отчетах, чем на самом деле.

Во время своих поездок по епархии, которые владыка делал без определенного ранее и всем известного расписания, ему приходилось встречать часто очень грустные картины. То занятий месяцами совсем не было, то они велись Бог знает кем и как, то, случалось, ему показывали подставных учеников, нанятых за пряники из других, земских или министерских, школ.: А в одном селе раскрылась и совсем некрасивая история. Село было в глуши, далеко в стороне от удобных путей сообщения. Оттуда вскоре же после циркуляра о школах пришло сообщение, что открыта: большая школа и что она сейчас же заполнена. Затем писалось об успехах, была просьба об открытии библиотеки и ходатайство о пожертвовании книгами. Все была разрешено и просьба исполнена. Старательному батюшке владыка дал даже скуфью. На горе батюшка зимой, возвращаясь ночью с требы в метель, попал на реке в полынью, сильно простудился и умер. Преемник его, молодой священник, только что посвященный, отправляясь к месту служения, получил от архиерея строгий наказ так же ревностно продолжать столь успешно начатое дело. Тот и сам был полон благих порывов, но, приехав в село, не нашел никаких следов ни библиотеки, ни школы. В селе никто и не слыхал о них. С большим трудом на чердаке церковного дома, за трубой, был найден тюк с присланными для библиотеки книгами.

Все это крайне огорчало и раздражало преосвященного Иоакима. Он нервничал, сердился, слал новые циркуляры, писал выговоры, налагал штрафы и наказания. Лучше не выходило.

- Что же это такое? - жаловался он с отчаянием в голосе своему секретарю. - Неужели так-таки и ничего нельзя поделать?

- Распущены очень, ваше преосвященство, - почтительно отвечал секретарь. -Не знало духовенство над собой твердой руки. Вы первый у нас принялись здесь за работу. Вот и трудно. Большие труды требуются здесь, чтобы заставить трудиться.

- Будем трудиться, будем, - задумчиво ходил преосвященный Иоаким у себя по большому залу. - Я труда не боюсь. На труды и шел.

И он, действительно, трудился: просиживал за работой целые дни до поздней ночи, требовал к себе все дела и доклады, внимательно читал их, клал длинные резолюций, писал собственноручно новые и новые циркуляры. Успеха по-прежнему никакого, только новое огорчение, новая досада, новое раздражение.

- Зачем вы изволите, ваше преосвященство, утруждать себя беспокойством и огорчениями? - успокаивал секретарь. - Смею доложить вам, нестоящее вашего внимания это дело. Благоволите поручить мне, я разошлю опросы, соберу сведения, представлю? вам отчет, и увидите, - все будет прекрасно. Так и дальше пошлем. Будут благодарны и по достоинству оценят беспримерные труды вашего преосвященства.

Преосвященный Иоаким, однако, не хотел успокоиться.

- Буду биться до конца, - говорил он себе. - Быть не может, чтобы нельзя был сдвинуть людей с места. Пни выкорчевывают, скалы сдвигают, - неужели ничем нельзя расшевелить живых людей?

И опять новые циркуляры, новые разносы, новые посещения и поездки, новые раздражения.

По весне преосвященный Иоаким у себя в городе был на выпускных экзаменах во всех гимназиях и институтах. Не опустил ни одного учебного заведения. Перевидал десяток разных законоучителей, переслушал сотни ответов. Экзамены везде проходили блестяще, он сам всем ставил высшие отметки, но что-то внутри говорило ему, что это - "не то". Чувствовалось, что чего-то не хватает, и не хватает, как будто, главного. Все отвечающие и отвечающие говорили с полным знанием дела, но как говорили? Холодно, безразлично, без души. Как заведенный граммофон. Как механическое ружье: вставлен заряд патронов, пущен в действие аппарат, и он щелкает. Щелкает, щелкает, пока не выпустить весь заряд. Слушая один за другим эти блестящие, твердо заученные, но холодные, бездушные ответы по Закону Божию, преосвященный Иоаким невольно вспоминал слова пророка: "Приближаются ко мне люди сии и устами чтут меня, сердце же их далеко от меня".

- А эти даже и не приближаются, - уныло думал владыка, - их тянут отметками за язык, вызывают к столу по фамилиям.

На других отвечающих, особенно в мужских гимназиях при экзаменах на аттестат зрелости, ему было прямо даже больно смотреть. Юноша в 17, 18, 20 лет ученическим голосом говорил заученное о самых основных истинах веры и нравственности, а в углах его губ сидела убийственная, ядовитая улыбка-насмешка. Она как бы говорила:

- Мне для аттестата нужна пятерка. Пятерка у вас покупается суммою таких-то знаний. Получите их: я требуемое вашею программою задолбил. Позвольте теперь мне мою пятерку и честь имею кланяться. Обмен состоялся, торе кончился и нам более нечего друг с другом говорить: у нас разные дороги, разные взгляды, разные боги.

Эти углы губ, эти слегка прищуренные глаза многих отвечающих перед столом экзаменаторов-законоучителей мучили преосвященного Иоакима, били его по сердцу, не давали ему возможности ни один экзамен досидеть до конца.

- Так нельзя вести дело. Это - работа впустую, - рассуждал он про себя, возвращаясь с экзаменов, и обсуждал новый циркуляр к законоучителям.

Последний экзамен был в женском институте. Здесь владыка был окончательно поставлен в тупик: и смущен, и раздражен, и даже озлоблен. Не знал совсем, как ему быть, что делать, как отнестись к случившемуся.

Начальница в институте была новая, вдова-графиня с крупным, влиятельным именем. Она была назначена из другого города. Случайно, при назначений ее, в институте было свободно и место законоучителя. Она воспользовалась этим и с собой привезла своего законоучителя, почтенного уже старичка-протоиерея, бывшего в семье графини с самого ее детства духовником.

Про законоучительство этого старичка-протоиерея преосвященный Иоаким много уже слышал. Как-то странно ведет дело этот новый у них в городе старик-законоучитель: не ставит никаких отметок, ничего не заставляет заучивать, а все больше сам толкует, да и то часто не об уроках, а так вообще - о жизни, обо всем, о чем придется.

Преосвященный Иоаким ехал с большим любопытством.

- Что за человек такой? Какие у него плоды его странных занятий?

Первое впечатление получилось приятное. Маленькая фигурка и умное лицо старика с приветливым выражением понравились владыке. Понравилась и общая молитва- пение всего класса. Чувствовалось, что ученицы не просто пели стройно, а молились.

Архиерей провел глазами по лицам класса: лица были молитвенные. Несколько девушек во время молитвы опустились на, колена. Этого преосвященный Иоаким нигде не видел. Он был тронут до глубин души и почувствовал, что от молитвы и пения у него что-то дрогнуло и потеплело в сердце. Но дальше владыка сейчас же был неприятно поражен. Кончилась молитва, класс сделал всем вошедшим общий глубокий поклон, и больше ничего... Ни одна ученица не подошла, как это водится, под благословение. Преосвященный Иоаким недовольно передернул бровями, однако, ничего не сказал и сел.

* * *


Начался экзамен. Странный экзамен: говорили не ученицы, а почти все сам экзаменатора законоучитель. И говорил-то не по вопросам программы и взятого ученицей билета, а все в сторону, о жизни, так ли это в жизни бывает, да как бы это в жизнь провести.

- Позвольте, о. протоиерей, - не сдержался, наконец, на третьем или четвертом таком ответе архиерей. - Вы все сами говорите, а им не даете. Пусть и они поговорят, а мы их послушаем.

- А что мы у них, ваше преосвященство, послушать можем? - спокойно и вместе почтительно сказал старый законоучитель. - Что они могут сказать? Ведь это все птенцы - малые. Милые, добрые, чистые, но дети. Они ждут, чтобы мы им нужное сказали. Голодные ведь они. Голодные духовно, а жизнь-то впереди великая, длинная, путанная, загадочная. Как они будут жить? Страшно за них. Молодые, неопытные, на все броские. Им надо слушать, а не их выслушивать. Каждый день, каждый час дорог. А они, вот, уж на пороге, на отлете. Вспорхнут скоро, и не будет нас более у них. Как же такими минутами не дорожить? Какими-то билетами с вопросами заниматься? Я считаю так, что моих слов и разговоров еще и мало, недостаточно. Вас, ваше преосвященство, усердно буду просить: пока мы вот тут с каждой в отдельности минутку-другую беседуем, вы, владыка, подумайте, да и скажите нам всем что-нибудь искреннее, глубокое, горячее. День-то ведь у нас сегодня особый. Последний день общей задушевной о душевном беседы. И вы тут с нами, архипастырь наш. Первый раз в жизни девочки наши видят среди себя архипастыря, и кто знает, может быть, более никогда и не увидят другого. Пусть память навсегда останется светлою, яркою. Согрейте их, окрылите духом.

Преосвященный Иоаким сознавал, что старик-протоиерей говорит и справедливо, и сердечно, но он чувствовал, вместе, и какую-то досаду. Ему было неприятно, что сам, вот, он не понял важности дела и минуты, а что ему на это указал другой, хотя летами и много старший, но положением ему подчиненный. Поэтому, ничего не отвечая на предложение протоиерея, он начальнически-деловитым тоном стал пояснять старику:

- Но как же тогда, без спрашиваний, вы будете ставить ученицам отметки? Как определите степень их познания? Как узнаете, которая из них усерднее, которая нет?

- Я и не гонюсь за этим делом, ваше преосвященство, - все так же тихо, почти на ухо, почтительно отвечал старый 3аконоучитель.-Какие по Закону Божию могут быть отметки? Разве я или кто другой в силах, способен войти в душу ученика или ученицы и определить, кто из них и насколько успел в Законе Божием, кто и на какой балл проникся духом Божиим, стал тверже и сильнее на Божьем пути. Пустая и дурная это затея, - баллы. Кому они нужны? - Затем, отклонившись от архиерея, старик обратился к девушке, которая только что подошла к столу отвечать и подала билет.

- Двенадцатый! - сказала она.

- Хорошо; вы это, конечно, знаете прекрасно, - взял билет о. протоиерей и отложил его в сторону.- Мне хочется поставить вам вопрос потруднее. Тот экзамен, что вы сейчас держите, это не экзамен. Это так, пустяк. Ваш экзамен впереди. Там, за порогом школы. Имя ему - жизнь. И на этом экзамене вам достанется для ответа не один билет, двенадцатый, а двенадцатью двенадцать билетов, помноженных еще раз на двенадцать и снова двенадцать раз взятых. на все билеты придется давать точные полные ответы. И отметки за неуспех будут ставить также уж настоящие, серьезные. Не чернилами на бумаге, а неизгладимыми рубцами на сердце. Готовились ли вы, готовитесь ли к этому экзамену? Мы, ваши наставники и воспитатели, все, конечно, люди-человеки, и ничто человеческое нам не чуждо. Есть у нас свои слабости и недостатки и, может быть, даже немалые, большие, скверные, нехорошие; но когда мы обращались к вам, мы старались достать из глубины ума и сердца все самое лучшее, чистое, дорогое, святое и это все хотели передать вам, завещать вам, чтобы вы дальше нас пошли в жизни, в большей чистоте сохранили святыню души, ярче показали людям в вашем образе Бога, живого Бога живой Христовой любви и живой евангельской правды. И теперь, вот, на пороге настоящего экзамена, не мне, а себе скажите, дайте ответ: есть в вас Бог? Слышите вы ясно в сердце своем голос Бога? Хотите сами быть Его эхом в вашей жизни? Думаете ли, собираетесь ли до последних ваших дней идти все более и более к Богу? Желаю вам тут получить высшую отметку, а у меня вам всегда самый полный балл.

Старик отпустил девушку и поставил ей 12, а она и рта не раскрывала.

- Но она ведь у вас и слова не сказала, - заметил ему архиерей. - За что же вы ей балл ставите?

- Балл не за то, что она говорила, а за то, что слушала. Баллы, это-людская выдумка. И неумная, делу ненужная. В законоучительстве пример один - Иисус Христос, Вечный и Высший Законоучитель. Он никому за ответы баллов не ставил, да никого и не переспрашивал. Он учил не для ответов, а для жизни.

Преосвященный начинал все с большей и большей досадой смотреть на старого законоучителя. Если разобрать, так все, что говорил старик, было, пожалуй, и верно, и даже очень верно, но было досадно, что самому раньше ничего подобного и в голову не приходило, а теперь похоже было, что старик-протоиерей его как будто и поучает. Это раздражало преосвященного Иоакима. Он скоро поднялся, простился и уехал.

Чувство какой-то смутной досады, неведомо даже на кого, на других или на себя, не оставляло его и дома. Он не мог сосредоточиться и заниматься. Чтобы успокоиться, придти в равновесие, он решил на время переменить обстановку и для этого и по обыкновению, никого не предупредив, отправился в объезд по епархии.

Поездка на этот раз была неудачна. Преосвященный Иоаким был очень недоволен. Недоволен всем. Недоволен нежелательным, ходом дел: дела не налаживались так, как бы ему хотелось. Был недоволен духовенством: почти ни в ком не видел сочувствия своим планам и начинаниям. Все намеченное им или совсем не делалось, или делалось из-под палки. Недоволен был и собою: он чувствовал, что в общей неладице есть и его вина. Какая, в чем? - понять не мог, но что вина была, - это он сознавал.

Он чувствовал себя как бы в положений машиниста на паровозе. Надо ехать, а как пустить пар, - он не знает. Пробует одно, вертит другое, открывает третье, - толку не выходить. Он с досады и топает ногой, и понукает, - паровоз глух, стоит на месте.

С досады преосвященный Иоаким становился более раздражителен, придирчив, взыскателен.

- Заставлю я вас дело делать, - думал он, выезжая на свою последнюю ревизию, - добьюсь-таки своего.

Особенно владыка досадовал на одного священника, на некоего о. Ивана Максимова в селе Заболотье. Два раза был у него преосвященный Иоаким и оба раза оставался крайне недоволен. И сам о. Иван Максимов был какой-то нескладный: тощий, длинный, вихлявый, нескладно махал руками, руки были корявые, борода и волосы лохмами, ходил-горбился, мотал смешно головой, при разговоре то скреб бороду, то чесал поясницу.

Нескладно относился о. Иван Максимов и к своим пастырским обязанностям, Храм был беден, глядел запущенным сиротливым. Проповеди не говорились. О церковно-приходской школе не было и речи. Напоминал ему владыка о ней, - о. Иван сослался на земскую школу.

- У нас, - говорит, - есть хороши земская. На всех ребят хватает.

После второго посещения Заболотья владыка нерадивость о. Ивана Максимова осудил даже в циркуляре, разосланном всей епархии.

И сейчас преосвященному было особенно интересно убедиться: что, подействовало ли на нерадивого архипастырское недовольство или нет? Преосвященный решил в настоящую поездку непременно еще раз побывать у о. Ивана Максимова.

Поэтому, выехав сначала из города в одну сторону епархии, владыка, несколько дней спустя, вдруг круто повернул в сторону, проехал, не останавливаясь, более семидесяти верст проселками и неожиданно явился в Заболотье.

* * *


Дело было под вечер. О. Иван Максимов был в поле, на работе. Пришлось посылать за ним.

Посланный по дороге, в полях кричал мужикам:

- Ребята, бросай работу. Архиерей приехал, батюшку зовет. Богомолебство, должно, будет.

Спустя час времени, в храме служился молебен. Народу было полно.

Владыка служил сумрачный. Он успел Уже, что надо, расспросить и убедился, что о. Иван Максимов сам-то вихляется, пожалуй, еще сильнее, а для улучшения своего пастырского дела не пошевельнул и пальцем.

Сейчас, вот, приложившись при входе к иконе Спасителя в иконостасе, владыка вынул из кармана чистый носовой платок и провел им по иконе. На платке остался слой пыли.

- Так и все запылено у него, - раздраженно думал об о. Иване Максимове, облачаясь к молебну, преосвященный Иоаким. - И сам он, прости Господи, какой-то пыльный.

После молебна владыка обратился к народу с речью. Лицо его было строго, голос звучал сухо, пожалуй, даже жестко.

Владыка пенял, что и паства, и пастырь мало радят здесь о своем храме и вообще о христианском у строений жизни.

- Ставлю вам на вид, о. Иван, - обратился он в заключение к настоятелю. - Вы несете главную ответственность за Божье дело среди вашей паствы. Напоминаю вам грозные слова святого апостола: "Проклят всяк, творяй дело Господне с небрежением".

О. Иван ничего не сказал. Он стоял молча. Только сжал обеими руками грудь, словно удерживал там что-то, боясь, чтобы оно не вырвалось наружу.

Тощее, бледное, обтянутое тонкой морщинистой кожей лицо его стало, казалось, еще бледнее, а на скулах вспыхнули и загорели багровым румянцем два ярких красных пятна.

В глазах сначала явился острый сухой блеск, а потом он померк. Его заволокло слезою. Казалось, душа о. Ивана с самого своего дна выдавила на каждый глаз по одной слезинке. И эти слезинки, проступив на глаза, потушили грозивший было вспыхнуть пожар, а потом у края глаз, у переносицы сбежали росинками и, наконец, повисли на ресницах.

Когда преосвященный Иоаким кончил свое суровое слово, о. Иван подошел к нему почти рядом и надтреснутым, разбитым голосом громко, на всю церковь сказал:

- Простите нас, грешных, владыка святый. По окаянству нашему, мы и не такого еще осуждения заслужили.

После этого о. Иван тут же на амвоне, на виду у всех, опустился на колени и поклонился преосвященному Иоакиму в ноги.

Преосвященный вздрогнул и отступил. Он не знал, как ему тут поступить, и чувствовал себя смущенным. Он даже затруднялся объяснить себе последний поступок о. Ивана.

- Уж не насмешка ли? - мелькнуло у него в голове. - Быть не может!... Было бы уж очень нагло.

Все по-прежнему суровый, он молча благословил народ, молча разоблачился, молча и вышел из храма.

С крестьянских полей через соседей весть о приезде архиерея в Заболотье успела дойти до двух-трех ближайших приходов, и к концу молебна оттуда уже успело приехать человек шесть духовенства. Между ними был и местный благочинный.

По дороге из храма к дому о. Ивана., где владыку ждал ужин, преосвященный Иоаким подозвал к себе благочинного и отошел с ним немного в сторону.

- Скажите, о. благочинный, о. Иван Максимов, что он за человек?

- То есть как, ваше преосвященство, в каких смыслах?

- Ну как пастырь? В своих отношениях к семье? к пастве, к народу?

- Труженик, ваше преосвященство. В семье золотой человек, а к народу - радетель.

- Странно! - недоверчиво повел плечами преосвященный Иоаким.- А, впрочем, все они тут заодно, - мелькнула у него мысль. - Все друг дружку прикрывают. Я вот их, голубчиков, раскрою... Радетель!... Хороши радетели!... На иконах пыли на сажень. Храм - не храм, а сарай. Школа не заведена, а проповедь...

Тут подошли к дому, где на крыльце стояла вся семья о. Ивана Максимова, жена и пять человек детей, большие и маленькие. Семья стала подходить к преосвященному под благословение.

И семья не понравилась владыке. Жена была в каком-то смешном мешке из домашней чуть ли не дерюги, а не в платье. Дети походили на отца: нескладные, тощие, долговязые, вихрастая. Все они смотрели на гостя исподлобья, пугливо протягивали руки и скорее прятались за мать. И маленькие, и большие без различия.

"Что я, волк, что ли? - пуще нахмурившись, думал преосвященный.- Все в отца!... В радетеля!" - усмехнулся он.

Перед крыльцом о. Ивана Максимова владыка остановился в раздумье: входить ли ему или ехать за три версты прямо ночевать к благочинному?

- Пожалуйте, ваше преосвященство, - просил хозяин дома.

- Спасибо. Я думаю, не лучше ли мне, пока еще не совсем стемнело, ехать до о. благочинного.

- К о. благочинному, ваше преосвященство, время еще будет, а я пока просил бы вас к себе. Не обессудьте, не побрезгуйте.

- Тут вот настойчив, - подумал об о. Иване с новой досадой преосвященный Иоаким, - а в пастырстве, небось, нет, - и решил не входить.

- Благодарю еще раз. Я уж поеду. Велите подавать лошадей.

- Нет, ваше преосвященство, - чуть не загородил дорогу о. Иван.- Вы уж будьте милостивы, зайдите. Мне надо поговорить, с вами.

- Что нам с вами, о. Иван, говорить У нас уже все сказано. Я вам больше ничего не имею прибавить: грустно, прискорбно, нежелательно.

- Это уже я слышал, ваше преосвященство, перед всею моею паствою, читал и в циркуляре по епархии. Но вы меня, ваше преосвященство, не изволили выслушать. Благоволите теперь и мне дать высказаться.

О. Иван говорил ровным и покойным голосом, слова его были почтительны, но в тоне его речи слышалось что-то властное, подчиняющее себе.

Преосвященный Иоаким не стал больше упорствовать и вошел в дом. В доме, прямо с крыльца, были большие сени. Направо открытая дверь вела в жилые комнаты, а налево, сквозь также открытую дверь, виднелась не то хозяйственная клеть, пустая кладовушка, не то запасная комнатка.

О. Иван, к удивлению всех знавших его жилище, повел почетного гостя не направо, а налево.

- А вы, отцы и братия, - обратился он к остальному духовенству, - пройдите к матушке. Готовьте чай. Мы скоро придем с владыкой.

Окончание
Категория: Свящ. Г.С.Петров | 28.11.2011
Просмотров: 1212 | Рейтинг: 5.0/1 |
Всего комментариев: 0
avatar
Залогиньтесь
Поиск
Новости отовсюду
Статистика






Copyright MyCorp © 2017 Сайт управляется системой uCoz