Понедельник, 11.12.2017, 03:57
  Фарисеевка...аще не избудет правда ваша паче книжник и фарисей, не внидите в Царствие Небесноe...
Меню сайта
История Церкви
Свящ. Г.С.Петров [7]
Запросы современной церкви (1905 г.)
Д.И.Багалей [12]
История города Харькова. Церковь и духовенство
По пути возрождения [13]
Материалы СЦ ЕХБ
Свящ. К.Смирнов [7]
Письмо Патриарху Тихону
А.Левитин–Краснов, В.Шавров [3]
Очерки по истории русской церковной смуты
Да будут все едино [16]
"Низовой" экуменизм. Или попросту братолюбие.
Оливье Клеман [43]
Беседы с патриархом Афинагором
Сегодня
Чтения от Библия-центр

Богослужебные указания
Голосование
Как вам наш новый дизайн?
Всего ответов: 128
200
-->
Друзья сайта

Библиотека святоотеческой литературы

Marco Binetti. Теология, филология, латинский язык.







Библиотека Якова Кротова



Богословский клуб Эсхатос

Главная » Статьи » История Церкви » Свящ. Г.С.Петров

Не с того конца
Начало


Помещение, куда о. Иван ввел архиерея, действительно, не могло не удивлять. С удивлением окинул его взором и преосвященный. Это, на самом деле, была кладовая, только кладовая, приспособленная для какой-то особой цели.

Окно было одно и выходило прямо на лопух в огороде. Вдали виднелось громадное болото. Окно было раскрыто. Подле него стоял залитый чернилами некрашеный белый, грубой, очевидно, самодельной работы деревянный стол. Перед столом - два простых деревянных табурета. В углу висела икона Милостивого Спаса, а на стене подле стола большая литография "Голова Спасителя в терновом венке". Литография была лубочная, грубой работы. На ней более всего выделялась слеза, катившаяся по щеке Страдальца.

- Простите, ваше преосвященство, что я приглашаю вас сюда, - пропуская гостя вперед, сказал о. Иван. - Здесь, в стороне, нам удобнее будет говорить. Да у меня тут и слово легче пойдет с языка. Это жилище моей души. Там, по ту сторону сеней, я живу телом, а здесь - душой. В жилых комнатах тесно, дети везде, сосредоточиться нельзя. Я и приспособил себе кладовку. Тут я и думаю, и молюсь, и сил у Милостивого Спаса набираюсь. А много в нашем месте надо сил, владыка. Заболотьем прозывается наше место. Болота кругом. Вон, и перед окном они. Самая и жизнь здесь - болото. Была, по крайней мере. Теперь, слава Богу, попросохло. Солнышко дошло до людей. А что раньше было! Край глухой. Заброшенный. Невежество, нищета, грубость. Одичалый народ. Девятнадцать лет я здесь, и что я пережил? Как только вынес? Человеку не вынести, - Бог помог. Первые годы, хотел бежать отсюда, думал проситься на другое место, а потом рассудил:

- Что же, начать сушку болота я начал, - а потом бегу? Кто же кончать станет? Или опять людям валиться в болото, Я-то ведь, хоть кое-как, а свыкся, новому же наново привыкать.

Так и остался. А теперь уж и тянуть недолго осталось. Кровью харкаю. Я болота сушил, - болота меня высушили. И, вот, как мы тут с болотами на земле и с болотами в человеческом сердце маемся, - этого никто не видит... Вы, ваше преосвященство, гневаться изволите, почему я проповедей не пишу и благочинному не представляю. Какие же у меня могут быть проповеди? Как я их писать буду? чем? Поглядите мне на руки. Разве это пальцы? Это грабли. Девятнадцать лет они заскорузли о соху на поле, о косу на лугу, о лопату на болотах, а вы вдруг:

- Проповеди пиши!

Вы бы мне еще предписали симфоний на рояли играть, концерты давать. По моим пальцам это все равно будет, как раз.

- Ну, не можете писать, - говорили бы так, - вставил преосвященный Иоаким, недовольный длинною речью о. Ивана.

- Так, ваше преосвященство не заговоришь. Божье, разумею, слово. Так только вороны, говорят, летают. Так болтать только можно. А говорить, да не так, а как следует у нас учили? Говорили нам в семинарии, куда мы и на что идем? К чему готовимся? Готовили нас? Дали аттестаты, посвятили, дали грамоты, и ступай: крести, хорони, поминай, венчай! И вы вдруг:

- Подай проповеди! Отчеты благочинному.

По нашим местным проповедям нет отчета. Позовут тебя к умирающему: человек среди болот сам оброс мохом. от тут и походи около него. Доберись у него до Бога, коли он о Боге то, почитай, и не слыхал никогда. И начнешь с ним перебирать всю его серую, как туман, жизнь. Выслушиваешь все его горести, жалобы. Плачешь с ним, жалеешь его. Просидишь у постели вечер, захватишь и ночь. Семью соберешь, начнешь вообще жизнь нашу, темноту людскую разбирать. Жалко всем уж не себя, а Бога, правды Божьей жалко станет. И поплачем мы уж тут всею семьею, а от слез-то этих радостно станет всем на сердце, как может быть, радостно и в жизни никогда не было. И больной радостен станет, радостно и к Богу в далекий путь пойдет.

- Как вы, владыко, об этом в отчет благочинному напишете? - Бог только...

- Однако, вы вот можете же долго и пространно беседовать? - сухо перебил преосвященный.

- Могу?.. Так раз в жизни смогла говорить и ослица Валаама. Вы, владыка, вызвали!... Девятнадцать лет, день за днем, в Заболотье сушил я болото человеческое. По капле высасывал из людей невежество, грубость и грех. Собирал пылинками, песчинками все доброе в пастве и лепил все это в кирпичи. Строили Богу живой храм в живых душах человеческих. И построили: у нас, в округе среди болот нет больше пьянства, в домах давно уже не знают затворов. Оброните мешок с золотом, - не пропадет. Парни считают тяжким грехом опорочить девушку. В метрических книгах у нас за несколько лет нет записанным ни одного ребенка не от законных родителей. И об этом вы, владыка, не знаете, а что у нас, нищих голяков, стены храма нищенски бедны, вы в циркуляре по всей епархии оповещаете. Пылью нас укоряете. У нас души были заросшие грязью, и об этом никто не болел.

- Позвольте, вы что же, учить меня, что ли, хотите? - перебил гневно преосвященный Иоаким... - Довольно! Откройте дверь!

И он хотел отстранить о. Ивана от двери, но тот только повернулся, запер дверь на ключ и вынул самый ключ.

- Нет, позвольте, владыка! Вы выслушаете все до конца. В храме была ваша власть и я покорно выслушал все, что вы говорили. Теперь у меня в доме моя хозяйская воля и я прошу вас выслушать меня. Вы тут приехали и уехали, а мне ведь оставаться надо. Они - моя паства, а я - их пастырь Как я теперь буду глядеть в глаза моим прихожанам и какими глазами они станут смотреть на меня после того, как сам преосвященный с амвона осудил меня всенародно?..

О. Иван сильно раскашлялся. Одной рукой схватился за грудь, а другой держал ручку двери, словно не надеясь на замок.

- Откройте же, наконец! - воспользовался прекращением речи преосвященный. - Это насилие!

- Сейчас!... Сию минуту!... Еще одно, пару слов, - тяжело отдыхивался о. Иван. - За все мои девятнадцать лет работы в болоте, работы по грудь, по душу в воде я не слыхал, не видал ни одобрения, ни сочувствия. Ни одна живая душа со словом жизни не заглядывала к нам. Мы так и считали себя, что мы забыты людьми. Верили, что Бог нас Один лишь не забыл. Но, вот, слышим, будет к нам архипастырь. Обрадовались. Ждем. Ждем, как травка солнца, как дитя ждет матери, как земля в засуху - дождя. Думаем: приедет, обогреет, лаской обольет, расспросит наши нужды, выслушает горести, утешит, подкрепит. И дождались... Отчего нет того-то, отчего нет другого? Выговор за третье... А не спросили, что у нас ранее было? А позор циркуляром по епархии... Выговор всенародно перед паствою... Что ж?.. Священник все снесет, все стерпит. Разве только перед Богом изойдет слезами?.. Батюшки - народ привычный. Безропотный, покорный, забитый..., Молчал бы и я: не смелее других, да бояться мне больше нечего и некого...

Разгоряченный потоком речи, о. Иван снова закашлялся еще дольше, еще тяжелее. Он вытащил платок и приложил ко рту. Когда отнял, там были два сгустка крови.

- Видите?.. Вот причина моей смелости. Я не обманываю себя. Земля скоро придавит меня, так я хоть перед смертью скину плиту, что гнела мою душу. А теперь; простите меня, ваше преосвященство: не от злобы, не от грубости и непокорности было мое слово, а от нестерпимой боли душевной.

О. Иван достал из кармана ключ., открыл дверь и, почтительно отступив, предложил перейти в общую комнату. Духовенство так давно уже ждало выхода, смотрело от себя в сени через открытую дверь и недоумевало, о чем это преосвященный так долго и мирно беседует с о. Иваном.

Преосвященный Иоаким, выйдя из боковушки о. Ивана Максимова, где ему пришлось выслушать всю "исповедь" хозяина, только на минутку заглянул в общую комнату. Он никому не сказал здесь ни слова, отказался от чая и велел тотчас же подавать лошадей. Он решил ехать ночевать к благочинному.

Благочинный и рад был столь великой чести, выпавшей ему на долю, и боялся страшно, дрожал от испуга.

- Очень уж что-то сумрачен владыка, - думал благочинный. - Видимо, раздражен сильно чем-то. Как бы не навлечь его гнев на свою голову?

По приезде в дом благочинного преосвященный Иоаким все так же молча прошел в отведенную комнату и, ссылаясь на усталость от длинных переездов, просил ему скорее приготовить постель.

Спать, однако, влыдыка не лег. Сон и близко не подходил к нему. Мысли, одна другой острее, наполняли ему голову и будили самые противоречивые чувства. Преосвященный-то загорался гневом:

- Дерзкий грубиян, - негодовал он, вспоминая слова о. Ивана Максимова. - Смеет читать нотации! И кому? Своему архиерею? Что же это будет дальше? Докуда еще дойдет бесчинство?

Но тут же сейчас вставала мысль:

- Какое же это бесчинство? Бьют, и бьют жестоко, бьют несправедливо ребенка, - он кричит от боли. Разве его крик бесчинство? И если тут есть бесчинство, то кто бесчинствует: тот ли, кто кричит, хотя бы и дико, от боли, или тот, кто бьет больно, до крика.

И вспомнится тут преосвященному одно, другое, третье. И стыдно станет. Самому вдруг сделается больно, заноет что-то в груди. И тогда захочется уж не казнить дерзкого и грубого о. Ивана Максимова, не карать его, не под суд отдать, а пожалеть от сердца, подойти к нему ближе, взять его, как брата, как товарища по страданию, за руку и плакать с ним вместе.

Преосвященный Иоаким вспомнил раcсказ о. Ивана, как ему случалось плакать в крестьянской избе над общей бедою, и подумал:

- Вот бы и мне так поплакать вместе с о. Иваном над его бедой, над бедным его приходом. Да и не с одним о. Иваном, а с о. Василием, и с о. Гавриилом, и с о. Семеном, со всеми отцами над одною общею бедою. Плоха жизнь православных. Одно только звание, что христиане. Слова есть, а дела нет. Христианами зовутся, а жизни христианской и не доищешься, не докличешься, не дозовешься. Кто в том виноват: один о. Иван, или вместе с о. Семеном и Павлом? А моей вины здесь нет? Я все сделал? Свое дело, свою долю Божьей службы выполнил? Что же я на других сержусь? На них кричу и наседаю?

И не давали эти мысли покоя владыке. Ворочались у него буравом внутри, заставляли его ворочаться на постели до утра.

Под утро, когда уже совсем рассвело, он забылся сном, но и теперь сон не был спокоен. Ему снилось длинное-длинное и топкое болото. Среди этого болота по грудь увязший стоит о. Иван Максимова Грязен он, голова в лохмах, борода всклочена. Он что-то топорщится, силится вылезть из трясины, а на него сверху сыплются бумаги, предписания, циркуляры... О. Иван отмахивается от бумаг, кидает их в сторону, рвет их на части, а бумаги снова и снова сыплются, валятся сверху, летят. И о. Иван в диком отчаянии кричит:

- Провались вы пропадом! Будьте вы прокляты! Одна трясина, болотная, сосет под ногами, а тут еще другая трясина, бумажная, валится на голову, давит на душу.

И сквозь прерывистый удушливый кашель о. Ивана, преосвященный Иоаким слышит:

- Будьте вы прокляты! Прокляты! Прокляты!

Он просыпается. В сердце легкое колотье. На лбу холодный пот. А в ушах дикое: "Будьте вы прокляты! Прокляты! Прокляты!"

- Кто прокляты? - с ужасом соображает уже наяву преосвященный...-Ах да! Это-сон!... Это о. Иван среди болота проклинает бумаги и предписания, циркуляры, что снегом сыплются ему на голову.

Усталая мысль работает слабо. В голове встают не мысли, а обрывки, клочки мысли:

- Бумаги!., бумаги!., живые души в болоте и бумага... Апостолы... ходили со словом живым... Несли душу живую... Послания апостолов... и циркуляр за № 13784... Тринадцать тысяч циркуляров... и ни одного апостольского слова... Сообщить циркуляром...

Глаза закрылись, сознание растаяло, но мысль и во сне работала все в том же направлении. Сон рисовал все то же болото. Только среди болота уже не один о. Иван, а сотни, тысячи оо. Иванов, и он, преосвященный Иоаким, всем им пишет и рассылает циркуляры. Циркуляр за циркуляром. Один циркуляр, два циркуляра, три циркуляра, тысячу, миллион циркуляров.

Рука устала писать, голова не в силах думать, а оо. Иваны схватились за тощие, впалые груди и кашляют долгим затяжным кашлем с присвистом, с кровью. Откашлявшись, они харкают кровью на груды циркуляров и кричат из своей трясины ему, преосвященному Иоакиму:

- Ты не с циркуляром, а с лопатой поди сюда. Нам солнца надо... У нас силы мало... Нас горе одолело... А ты с циркуляром...

И вдруг все разом закашлялись, все захаркали. Все болото обагрилось кровью. Циркуляры напитались кровью, поднялись вихрем от кашля тысяч отцов Иванов и все разом навалились грудой на самого преосвященного Иоакима. Преосвященный Иоаким почувствовал, что он задыхается под тяжелым бумажным ворохом, и отчаянно стал отбиваться от него, но что более он откидывал от себя циркуляров, то больше их сыпалось на него, и он в ужасе стал дико кричать.

В комнату поспешно вбежал хозяин дома, старик благочинный. Он давно уже ждал пробуждения почетного гостя. Сидел в соседней комнате и прислушивался. Услышав крики преосвященного, он осмелился войти самовольно в комнату гостя.

- Ваше преосвященство! Прикажете что? Преосвященный сидел на постели. Он

совершенно проснулся, понял, что давивший его бумажный ворох был сон, и с досадой бормотал:

- В самом деле, проклятые циркуляры! Чтоб им всем провалиться. Всю ночь не давали покоя.

Когда благочинный убедился, что ужасного с гостем ничего не случилось, он поспешил доложить:

- А вашему преосвященству есть телеграмма. Секретарь вашего преосвященства оповещает отцов благочинных, чтобы они доложили вашему преосвященству, где вы случитесь, что к вам изволил прибыть ваш Богом хранимый родитель. Они остановились в покоях вашего преосвященства и с нетерпением ждут вашего прибытия.

Преосвященный обрадовался телеграмме. После вчерашнего дня и пережитой сегодня во сне ночи ему не хотелось более заезжать к духовенству с ревизией, с разносами и угрозами. Он быстро собрался и поехал прямо домой. Прощаясь с благочинным, он, как бы случайно вспомнив, сказал ему:

- Ах, да, о. протоиерей! Отец-то Иван Максимов, приметно, сильно болен, а семья у него не малая. Так вы ему устройте, какое можно, пособие. Затем мне сообщайте о переменах в его здоровье, если они будут.

Домой преосвященный Иоаким ехал с большим удовольствием. Он давно уже не видал своего старика, как он называл отца, старого пономаря, и был рад его приезду. Особенно сейчас, в настоящую минуту.

- Эх ты, доля архиерейская, - думал по дороге преосвященный Иоаким. - Завидуют. Считают положение лестным, а того не знают, что человеку и душу некому открыть. Выписывай из-за тысячи верст. Да и то хорошо, что хоть там есть, а то стоишь во главе сотен тысяч живых душ и всем этим сотням тысяч твоя душа чужая и их души - чужие твоей!

* * *


Встреча сына-архиерея и отца-пономаря вышла трогательная и величественная. Преосвященный Иоаким, вернувшись домой, сейчас же захотел видеть отца. Старый пономарь был в саду, что далеко тянулся за архиерейским домом.

Сын-архиерей разделся и без шляпы пошел прямо в сад. Впереди бежали служки, искали, где родитель владыки. Старик сидел на полянке.

- Ваша милость, владыка приехали, - запыхавшись скоро-скоро проговорил прибежавший служка. - Изволят вас искать. Сами вышли в сад. Сюда жалуют.

Старик поднялся и пошел навстречу. Служки остановились в почтительном отдалении, но сквозь деревья с жадным любопытством ждали, как будет здороваться владыка с пономарем-отцом.

Преосвященный Иоаким вышел на полянку, когда отец был уже подле самой дорожки. Он кинулся было к старику обнять его, но старый пономарь, заметив этот порыв сына-архиерея, остановился, поднял левую руку и многозначительно протянул указательный палец. Сын остановился. Тогда старик сделал шаг вперед, отвесил низкий, до земли, поясной поклон, истово сложил для принятия благословения руки и, сделав еще два-три шага вперед, сказал:

- Ваше преосвященство, благословите!

Сын истово осенил старика крестным благословением.

- А теперь, сынок, дай старому пономарю тебя благословить.

Сын-архиерей почтительно склонил голову, и старик своей грубою мозолистою рукой молитвенно перекрестил архиерея. Преосвященный снова, было, кинулся с объятиями к отцу, но старый пономарь опять остановил:

- Постой, сынок. Ты благословил меня, я благословил тебя, теперь вместе оба благословим Того, Кто старого пономаря благословил сыном-архиереем, а тебя благословил на твое высокое служение.

Старый пономарь поднял голову к небу и бледными, бескровными губами стал шептать молитву. Молитвенное настроение охватило и сына-архиерея. Он только теперь, здесь, на поляне, пред лицом отца, старого пономаря, понял осязательно, как в самом деле высоко поднял его Господь! Да высоко не положением только, а высоко по обязанностям. Отец, старик, нянчивший его на руках, таскавший его, случалось.; за вихры, и тот склоняет перед ним. свою седую, славную, честную, добрую голову. Ждет от него и через него, архиерея, милости Божией. Просит благословения... Благословения?.. Просит благословения?.. И не один отец просит благословения. Вся паства, все отцы Иваны, Макарии и Николай.: все их духовные дети, все они ждут и просят от него благословения. Тысячи живых душ ждут благословения. Вся жизнь просит благословения... Благословения?.. Какое великое слово!... Благослови! Будь нашим благословением. Войди в нашу жизнь благословением. Принеси с собой нам, жалким, скорбным, гневным, грязным и греховным, благословение Бога. Научи и дай нам силы, укрепи нас благословлять Бога нашею жизнью. И дай нам все это благословением, все с благословением... Дай благословение!... А я слал циркуляры. Будь благословением!... А я был грозою.

Эти мысли вихрем закружились в голове преосвященного, и словно огонь, сошедший некогда с неба на жертву Илии, очистил сердце Иоакима в жертву, угодную Богу, и у него вырвалось вслух:

- Господи, благослови меня! Благослови благословения моих слабых и нечистых рук.

- Да будет имя Господне благословенно отныне и до века, - заключил свою и сыновнюю краткую молитву старый пономарь.

В саду было тихо, светло, тепло. Пахло липами. В комнаты идти не хотелось. Преосвященный Иоаким и остался в саду, а служкам велел идти готовить чай.

- Как же я рад, батюшка, что вы приехали, наконец, ко мне, - взял владыка отца за руки и посадил подле себя на скамейку. - Вот было бы счастье, если бы вы совсем у меня остались.

- Нет, сынок, Это неспособно. Тесно мне тут у тебя. Хоромы большие, просторные, а жить тесно. Душе, то есть, тесно. Не с кем ни поговорить по душе, ни просто покалякать. К кому ни ткнешься, - все норовит угодить тебе, а в глазах так и написано:

- Запомните, сударь. Заметьте и перед владыкой отличите. Стараюсь, служу.

И все служат, угодить норовят, а за угожденье подачки чают. Словно холопы все. Ни одного простого человека нет. И тот служка, и этот служка, а люди как будто и с весом. Положение-то большое, а душа маленькая-маленькая. И как подумаешь, что эти маленькие души силу здесь большую имеют, делами верховодят, судьбу больших тысяч людей решают, - тяжело, сынок, на душе становится.

Три дня я здесь только, а нагляделся, наслушался много. Не дело, что здесь делают. Не Божье дело. У меня на пчельнике лучше. Каждая пчелка в улей каплю сока с цветов несет. Ну, а здесь, сынок, прости глупого пономаря, нет ни пчелок, ни меда. Оттого и сладости нет тем, кто приходит сюда. Да и вам здесь не сладко жить.

- Да, батюшка, не сладко! Ох, как не сладко!

- Чую, сынок. Понимаю. Я гость, и то горько, а ты ведь хозяин. Всему делу голова. Ты - матка в здешнем улье. С Божьей-то душой здесь с голоду помрешь. Затоскуешь сердцем о Божьем меде. И будь, сынок, моя воля, - не я бы остался у тебя, а тебя бы позвал к себе. Сказал бы: "Поедем, сынок, на мой пчельник. Люди у нас простые, хорошие. Темные только. По простоте там с ними и поживи. Как апостолы жили".

- Невозможно, батюшка, - со вздохом произнес преосвященный. - Не такое мое положение. Я не волен в себе. Я стеснен, батюшка, больше вашего.

- Знаю, что невозможно. Понимаю и тесноту твою. К тому и говорю, что как люди все это запутают, закутают, стеснят. Дело-то Божье широкое, просторное, а простора душе для этого дела люди и не дают. Вот и ты, сынок. Место-то твое высокое. Видно далеко. Летать-то бы тебе след свободно, а ты то к хоромам твоим, то к карете прикован. И выходит, ты и сам не свободен.

Умный старик попал сыну в больное место, и преосвященный, забыв о чае, излился отцу в жалобах. Он говорил старику и о своих стараниях, и о неудачах, и об отчаянии, которое, наконец, начинает охватывать его.

- Что же, батюшка, делать дальше? Я ума не приложу, - кончил преосвященный.'

Старый пономарь слушал рассказ о неудачах внимательно. Не перебивал ни словом, ни вопросами. Он только покачивал" головой да приговаривал:;

- Так, так!... Именно, так... Как раз так. Все это так.

Когда сын, наконец, спросил: "Что же дальше? Я ума не приложу", - тогда старье пономарь поднял глаза на сына и долго смотрел ему в лицо, думая что-то, а потом заговорил:

- Ума не приложишь, сынок? А ты? ведь умный, ученый. Что же я тебе умного скажу, я, глупый, темный старый пономарь? Я, сынок, ума себе тоже не приложу. У самого нет. Только в твоей беде, сынок, и не надо ума. Ты не ума приложи, а сердца. Больше сердца. Доброго, любовного, пастырского сердца. Ума, сынок, у людей много. Сердца, вот, нет. Сердца мало. Ты сердца дай. Сердце приложи. Скажем, твои горести с духовенством. В чем тут беда? Не слушают тебя? Не прилежат пастырскому делу?.. Отчего?.. Мало в них сердца. Без настоящего сердца относятся к людям, без настоящего сердца исполняют свое дело. Слава Богу, пожил я на веку, навидался видов. Сам языком поработал Господеви. Но только языком. Языком служим Божией церкви, языком и кормимся от Божьего дела. Язык работает, службу несет, а душа спит, сердце не чует Бога. Сердце, сынок, надо тебе в твоем духовенстве оживить. А это можно сделать только сердцем. К холодному чужому сердцу приложи свое горячее сердце. Сердце, сынок, это - Божий цветок в человеке. Пока холодно, пасмурно, мокро, - он съежившись, лепестки свернуты, голова поникла. Ни красоты, ни аромата. И пчелка в холод прячется в улье, меда не собирает. А взойдет солнце, пригреет, - и пчелка сейчас оживет, летит, собирает, несет в улей мед. Оживает и цветок: распустится, развернется, красками заиграет. Пойдет аромат. Благоуханье, красота, загляденье. Вот ты и подумай теперь, сынок. Духовенству-то бы, пастырям стада Христова в жизни человеческой, в этом Божьем саду, по-настоящему, надлежало быть лучшими цветами, что и украшают жизнь, и благоуханием души насыщают. А разве это есть? Везде? Всегда? Сам ты жалуешься.! А где причина? Неужели все эти цветы по шли в траву без красоты и аромата? Солнышка им нет. Тепла не хватает. Никто их не пригреет. Сынок мой милый, я - маленький человек и на почет никогда н льстился, но обид от начальства натер пелся немало. Много наглотался слез. Очень уж больно били по сердцу. Как будто пономарь и не человек. А ведь в духовенстве есть и повыше меня. Есть отцы дьяконы, есть батюшки. Они унижение чувствуют посильнее. И знаешь, сынок, скольких я видел в духовенстве, что пили горькую, по тому что очень уж горько было. Забиты, мы народ. Все нами помыкают: и благи чинный, и консистория, а в передней владыки дрожишь, как перед купаньем ледяной воде. Как тут распуститься сердцу? Вот и ты, сынок, вошел садовником в сад. Потеплело ли вокруг тебя? Ты захотел, чтобы пастыри право правили слово истины. Вспомни, как сошло на землю "Слово" истины? В Господе Иисусе, в Боге во плоти. Спаситель воплотил истину, явил ее во плоти. Если хочешь и ты вести людей к истине, яви и ты ее во плоти, воплоти истину. Воплоти, яви во плоти, а не рассылай на бумаге, не предписывай циркулярами. Пиши истину Божью на человеческой душе, сынок, а не на циркулярной бумаге. Тогда и будет успех, а теперь желание твое хорошее, да не с того конца ты взялся за него. Ты стучишься к спящим в доме через глухую и толстую стену. Не достучишься. Поищи лучше дверь. В нее стучи. А еще лучше: найди звонок, в него подергай. Больше я ничего тебе не умею сказать. Прости и эти слова, если что, по глупости пономарской, глупо сказал.

- Больше и не надо, отец, - поднялся преосвященный. - Сказано: "устами младенцев глаголет истина". Это Сам Господь говорил твоими устами. Он вторично вразумляет меня, указует мне Свой путь. Раньше сновидением, теперь твоими словами. Слава Богу, посылающему нам свет, но, Боже, какие мы все жалкие, ничтожные, маленькие, темные! Темные если не умом, то сердцем.

* * *


Неделю спустя в церкви архиерейского дома был престольный праздник. Обыкновенно торжество проходило домашним порядком. На этот раз дело было иначе. Все городское духовенство получило приглашение (не предписание, а приглашение) присутствовать, а кто желает - и участвовать при богослужении.

- Его преосвященство очень просить всех свободных членов городских причтов пожаловать, - значилось в приглашении.

- Что еще нового придумал на досуге? - ворчали некоторые отцы.- Мало циркулярами доезжал, так еще лично хочет, должно быть, что-нибудь внушить.

- Слышно, пирог будет. - говорил всезнающий вестовщик, член консистории. - Владыка обед затевает.

- А пирог какой будет? Ситный? С горохом? Тот, про который сказано: "в рот те ситного пирога с горохом?" - смеялись шутники.

- Увидите, когда есть будете, - отшучивался вестовщик.

- Смотри, как бы самих не съели.

Пришел праздник. Духовенства собралось множество. Служба шла скоро, но торжественно. Владыка служил с благоговейным подъемом духа. Временами он даже забывался, делал задержки в возгласах, весь уходя в молитву.

После богослужения духовенство стало подходить под благословение. Преосвященный приветливо здоровался, целовался со всеми, расспрашивал, а затем самым радушным образом приглашал в свои покои чаю откушать.

В покоях громадный зал был уютно заставлен большими и маленькими столами для чая. У стены тянулся длинный стол с закусками.

- Дорогие отцы и братия, - обратился хозяин к гостям. - Буду откровенен: полагаю, вы удивляетесь характеру нашего необычного сегодня собрания. Признаюсь, удивляюсь и я. Удивляюсь, может быть, даже больше всех вас вместе. Только удивляюсь не тому, что как и почему мы сегодня собрались не официально, а дружески и семейно, а удивляюсь тому, как это могла быть, что мы, пастыри, никогда не собирались братскою семьею. Больше всего должно быть за это стыдно мне, вашему архипастырю. Вы, если бы и хотели, - не могли бы сами придти ко мне, а я, хотя и мог бы вас пригласить, - не думал об этом. Я не обращался с вами, а переписывался. Был не старший брат ваш, не отец, не друг-наставник, а начальник, чиновный генерал. Каюсь, отцы и братия. Винюсь. Простите. Велико наше пастырское дело, а мы все так мало питаем его, мало думаем о нем, так, скажу прямо, по совести, скверно к нему подготовлены. Из всех первый есмь аз. И благодарение Богу, что Господа! хотя и поздно, но открыл очи. И понял я, как я слаб, как слабы мы все, как нужна нам взаимная братская поддержка. Пусть же сегодняшнее наше собрание не просто будет общим чаепитием, а первым братским пастырским собранием. Помолимся, чтобы Общий наш Пастыреначальник, Иисус Христос осенил нас Своей благостной рукой. И преосвященный Иоаким, обратясь к иконе Спасителя, чистым, звенящим от внутреннего напряжения голосом запел: "Днесь благодать Святаго Духа нас собра".

По всему собранию прокатилась какая-то духовная волна. У всех дрогнуло сердце, и толпа духовенства, как один человек, подхватила:

- Благодать Святаго Духа нас собра.

Сколько раз в жизни они все пели эти слова, а большинство только сегодня впервые почувствовало всею душою, что их действительно собрала благодать Святого Духа.

После такой молитвы забыты были и чай, и закуска. Пошли общие и частные разговоры. И, Боже, что тут говорили! И как говорили! Людей было не узнать. Как вдруг у людей много нашлось что сказать. Как, видимо, много наболело! И с каким чувством все говорилось! Какой язык явился! Какие слова! Сколько жару души! И все это лежало годами скрытно. Таилось. Глохло. Гнило. Отравляло душу.

Преосвященный Иоаким слушал все, смотрел на обновленные, загоревшиеся лица широко раскрытыми глазами и не столько радовался происходившему, сколько сокрушался за минувшее.

- Боже мой, Боже мой! - вздыхал он про себя. - Какой грех мы творим, старшие! Какой ответ дадим Богу! Такие силы таятся в пастырстве, просятся, рвутся на живое пастырское дело, а мы только циркуляры пишем, канцелярщину разводим, чиновничеством занимаемся, из живой Христовой Церкви ведомство делаем.

Беседа становилась, что далее, то оживленнее и кончилась под вечер, около пяти часов. Расходились большею частью в светлом, приподнятом настроении. Один соборный протоиерей, кафедральный настоятель, человек грузной фигуры, молчал и только порою, слыша то или другое горячее слово, ехидно улыбался.

- Что змеишь улыбкой? - спросил его сухонький старичок-священник, - бывший товарищ по студенчеству, оставшийся, несмотря на все гонения и неприятности, до старости пылким идеалистом, верящим в любовь и правду и в торжество их.

- Смеюсь, брат, глупости человеческой. Забавно глядеть, как люди миры собирала ются переворачивать. Владыка-то отличиться хочет. Пробовал так, - не вышло. Теперь он пробует этак. А наши дураки, как рыба глупая, и обрадовались. Головой прут. Что ж, лезь головой. Шишку получишь. Только я, брат, в сторонку. Подальше от властей, голова целей.

Сухонький старичок рассердился, накинулся:

- Эх ты, отец протопоп! Широкий у тебя лоб, а душа узенькая. Да и та жиром заплыла. Что ты лукавишь, языком чёрта тешишь? Не голову бережешь, а благоутробие свое охраняешь. Ишь мамон нарастил. Еле себя носишь. Где ж тебе тут тяготы других носить, пастырскому деланию сочувствовать? Сам всю жизнь на боку пролежал, жвачку жевал и других к тому же клонишь. Чтобы не было самому зазорно! Эх, ты... - старичок плюнул с досадой и свернул в переулок.

Дело одним собранием не кончилось. Преосвященный приглашал к себе, сам охотно ездил на собрания в квартирах того или другого батюшки. Старики-протоиереи ворчали:

- Не дело. Архипастырь должен иметь авторитет. К нему обязателен трепет. А какой тут трепет, коли он каждого ласково по плечу треплет, в гости к тебе ездит.

В епархии тоже повеяло новым духом. Грозы уже больше не было. Трепет пропал. С архипастырем ездила не гроза, а общий любящий отец.

В селе не было ни одного члена причта, к кому не зашел бы преосвященный Иоаким. Дьячок, просфорня, старый заштатный дьякон, вдова священника, - всех навестит владыка. И всех обласкает. Распросит о житье-бытье, утешит, даст, где три, где пять, где десять рублей на хлеб, на чай и сахар, детям на обувь. У всех многодетных вдов, дьякониц и матушек, появились коровы. В иной большой семье - и две. Детишки-сироты, похлебав молока досыта, молились за преосвященного Иоакима.

Духовенство епархии, услыхав теперь, что владыка выехал в объезд, - не наводило с тревогой справок, куда он направился, в какую сторону, не молилось: "Пронеси, Боже, мимо!" а ждало с любовью: "Не заедет ли и к нам?"

О разносах, о выговорах, об угрозах больше уже не было и речи. Передавали совершенно иные случаи. Рассказывали, как приехал владыка в одно село, а там батюшка третью неделю "болен". Несчастный страдал запоем.

В другое время хороший человек и добрый работник, а чуть не сдержится, выпьет рюмку другую, - пропал на полгода. Книги метрические запущены, службы не служит, в требах отказывает.

На грех, владыка и заверни в село в запой.

- Где батюшка? Домашние в испуге. Лгут:

- Дома нет.

- Где же он?

- На требу уехал.

- Куда?

- Не знаем.

Пошли в церковь. В книгах ни одной записи.

- Почему?

- Батюшка не успел: был болен.

Собрались выезжать из села, - вдруг на дворе шум. Из кладовой вырвался: сорвал двери с петель "уехавший" на требу батюшка. Всклоченный, подрясник разорван, глаза красные, опухшие, на лице ни образа, ни подобия. Картина вышла довольно дикая.

Преосвященный не прогневался, остался еще на день, дождался, когда несчастный отрезвился. На утро позвал его к себе одного.

- Дорогой мой, у меня к вам просьба. Большая просьба. Просьба своя, личная. Просьба вашей семьи и просьбы вашего прихода. Просьба, наконец, всей церкви. Молю вас: возьмите себя в руки. Пожалейте и вашу жену-страдалицу, ваших бедных малюток-детей. Как им жить, расти? Как они будут смотреть на отца? Пожалейте ваших духовных детей, прихожан. Тысяча душ живых на вашем попечении. Как вы их поведете к Богу? Пожалейте Церковь Христову, которая доверилась вам; вручила вам такое высокое служение. Скажете: трудно, - просите помощи у Бога. Невозможное человеку возможно Богу.

Пошли в церковь и пробыли там почти с утра до обеда. Что они там делали: молились ли, говорили, - неизвестно, только "больной" навсегда выздоровел и сделался образцовым пастырем.

Подобные или в этом роде случае повторялись постоянно. Консистория начнет дело, затем следствие, а преосвященный Иоаким или вызовет к себе, или, еще чаще, сам приедет и уладит все, примирить, образумит.

В консистории говорили:

- Ваше Преосвященство, так нельзя. Вы распустите всю епархию. Нужна спасительная строгость.

- Строгость спасительною быть не может. Спасение всему роду человеческому дано не строгостью, а любовью. "Бог есть любовь", - сказано у апостола Иоанна, а не: "Бог есть строгость". Потом помните еще, что "Сын Человеческий пришел не погубить, а оживить". Надо не карать, а вразумлять.

- Не в своем уме человек, - сердились консисторские.

Преосвященный Иоаким стоял, однако, на своем. Он что более вглядывался в жизнь и деятельность своего духовенства, даже в самых печальных случаях, то сильнее убеждался, что сами по себе люди были ничего, часто даже очень и очень хорошие по душе, по задаткам, но эти задатки так и оставались задатками, гибли в зародыше.

- Никакой нет подготовки к пастырству, - сокрушался преосвященный. - Семинария не достигает своей цели. И не думает о цели. Огородники огурцы и капусту умеют заготовлять впрок, а школа людей еще загодя обрекает на гниль.

Поняв духовную несостоятельность духовной семинарии, как рассадника пастырей, преосвященный Иоаким стал часто навещать семинарию. Ходил на уроки, посещал педагогические советы, оставался часами с воспитанниками в свободное у них время.

- Что вы утруждаете себя, ваше преосвященство, - говорил ректор, молодой монах, - Не стоят наши мальчики вашего внимания.

- Как не стоят? Они - будущие пастыри, строители жизни, воспитатели народа, а вы говорите: "не стоят внимания". И это говорит ректор. Как же вы сама относитесь к своим воспитанникам? Какой вы воспитатель после этого?

- Совсем полоумный человек! - говорил за глаза ректор. - Только развращает нам семинарию. Я уже писал об этом куда следует.

Писали и из консистории. И не беcследно. Не прошло и года, как к преосвященному Иоакиму проездом через его город завернули два случайных гостя. Один был крупный чиновник духовного ведомства, другой, его спутник, - профессор-психиатр.

- Ваше преосвященство, позвольте вам представить моего случайного знакомого. Столкнулись в дороге, едем в одну сторону, - говорил чиновник, подходя под благословение. -Я много говорил о вашей редкой пастырской деятельности и он не хотел упустить удобного случая принять от вас благословение.

Преосвященный пригласил сесть. Начался разговор. Разговор какой-то странный. Ученый гость все расспрашивал владыку об отце, о матери: не выпивал ли отец, не было ли больных в роду?

- Вы, ваше преосвященство, так много трудитесь. Не утомляет это вас? - допрашивал все профессор. - Не замечаете вы за собой повышенной нервности, чувствительности?

- Какой он странный! - думал преосвященный Иоаким. - Что он, лечить меня, что ли, собирается?

Преосвященный был недалек от истины. Профессор лечить не собирался, но заехал не случайно. Он был привезен намеренно присланным чиновником.

- Ну, что? Как ваше мнение? Ведь, правда, ненормален? Говорит, что чиновничество заело ведомство, что прежде, чем чистить паству, надо хорошенько почистить пастырство. Дико все это, - закидал словами чиновник профессора, чуть только они вышли из подъезда преосвященного.

- Как вам сказать? - замялся психиатр. - Странности, пожалуй, есть: мялся он как-то, глядел смущенно. И речи его, если хотите, странны: на ваши и вашего начальства не похожи. Но, тем не менее, сказать определенно пока я затрудняюсь. Надо выждать.

- Что ж! Подождем. Над нами не каплет, - равнодушно согласился чиновник.

Преосвященный Иоаким, однако, на старом месте не остался. Он неожиданно для самого себя получил другое назначение. На его работу с нового конца посмотрели не с того конца.

к о н е ц .
Категория: Свящ. Г.С.Петров | 28.11.2011
Просмотров: 883 | Рейтинг: 5.0/1 |
Всего комментариев: 0
avatar
Залогиньтесь
Поиск
Новости отовсюду
Статистика






Copyright MyCorp © 2017 Сайт управляется системой uCoz