Фарисеевка...аще не избудет правда ваша паче книжник и фарисей, не внидите в Царствие Небесноe...
Меню сайта
Том первый
Том второй
Том третий
Голосование
Говорильня
Главная » Статьи » История Церкви » А.Левитин–Краснов

История русской церковной смуты

Предисловие к швейцарскому изданию

Это было в июне 1960 года. В журнале “Наука и религия” появилась статья обо мне “Духовный отец Вадима Шаврова”.

Статья готовилась долго, и уже за полгода до ее появления меня выкинули из школы, где я работал учителем. После же того, как она была напечатана, я лишился моего негласного сотрудничества в “Журнале Московской Патриархии”. Редактор развел руками, сказал: “Простите, больше не могу!”

Что делать? И тут я вспомнил о том, что в Куйбышев был как раз в это время назначен новый архиерей - архиепископ Мануил Лемешевский, о котором я с детства слышал как о хорошем, независимом, глубоко религиозном человеке. Написал своему близкому другу, старому самарцу Борису Михайловичу Горбунову - воспитаннику митрополита Антония Храповицкого, бывшему секретарю самарского земства: “Пойдите к владыке Ма-нуилу, расскажите о моем положении. Может быть, даст мне какую-нибудь работу”. Через три дня - телеграмма: “Готовьтесь к отъезду в Куйбышев. Деньги высылаю”. И я поехал. В этот колоритный город, дорогой мне уже тогда по ряду воспоминаний, стоящий на берегу чудесной русской реки. 10 июля 1960 года состоялась моя встреча с владыкой. Архиепископ (впоследствии митрополит) Мануил, несмотря на свои 76 лет, не утратил ни почти юношеской живости в движениях и манерах, ни живого острого ума.

“Мы пережили эпоху, насыщенную множеством драматических событий, - говорил владыка, - и вот умрем мы, несколько человек, оставшихся в живых, и ничего от этой эпохи не останется. Надо писать работу об обновленческом расколе. Я знаю, мы с вами разойдемся в оценке многих личностей и событий, но все равно пишите. Только каждую главу присылайте мне. О средствах к жизни не беспокойтесь. Деньги посылать вам буду ежемесячно через Бориса Михайловича”.

Таково было начало этой работы. В Москве в работу вовлекся мой верный друг и товарищ Вадим Шавров. Он достал мне многие ценные документы, разыскал многих еще живых тогда свидетелей и (самое главное) популяризировал эту работу среди церковных людей. Каждая глава новенно после написания распространялась в Москве, Ленинграде и в других городах Советского Союза. Все это благодаря огненной энергиими моего друга и соавтора.

Уже в шестидесятых годах первый том проникает за границу и печатается отрывками в “Новом журнале” (в Нью-Йорке) и в журнале “Возрождение” в Париже. Журнал “Посев” в 1974 году напечатал также мой очерк “Закат обновленчества”, который входит в качестве приложения в состав работы. Ныне “Очерки по истории русской церковной смуты” впервые появляются полностью (все три тома с приложениями).

Книга не утратила актуальности не только потому, что о многих событиях здесь говорится впервые, но и потому, что проблема церковной реформации волнует всех без исключения верующих людей (независимо от конфессиональной принадлежности).

Что касается авторов, то они руководствовались следующими тремямя принципами:

1. Говорить правду, никого не идеализируя и никого не шельмуя.

2. Авторы приветствуют истинное обновление Церкви в духе Евангелия Христова.

3. Авторы с презрением отвергают вульгарное приспособленчество к политическим режимам и к человеческой теплохладности, ибо это есть величайший соблазн и опошление христианства.

Правда Божия - всегда, везде и вго всем. Больше же всего в Церквнти Христовой.

И хочется закончить это вступление словами замечательного русского поэта Федора Сологуба:

Посягнуть на Правду Божью
То же, что распять Христа,
Заградить земною ложью
Непорочные уста!

Да не будет этого нигде и никогда - и особенно в Церкви Божией.

А. Левитин-Краснов
26 августа 1977 г.
Люцерн

Том I

Религиозной молодежи - нашей смене, нашей надежде - с глубоким уважением и любовью посвящают свой скромный труд авторы.

“- Пригласите свидетеля Белавина!

В зале перерыв движения, а затем все замерло. Часовой распахнул дверь. Медленно входит высокий, стройный человек. Белая борода. Жиденькие седые волосы, черная шелковая ряса. На груди скромная серебряная иконка. И никаких знаков отличия.

- Ваши, гражданин, имя, отчество, фамилия?

- Василий Иванович Белавин.

- Патриарх Тихон?

- Да, Святейший патриарх всея Руси... ”

(Ашевский П. И святейший и правительствующий. - Известия ВЦИК, 1922, 6 мая, № 99. )

Тридцать восемь лет назад были написаны эти строки, и уже в труху превратилась газетная бумага, на которой они были отпечатаны. И вот снова, как тогда, слышится голос: “Введите...” – и вновь стоит перед суровым судом давно умерший патриарх. И на этот раз уже не как свидетель, а как подсудимый, и рядом с ним его современники – друзья и враги – те, кто его обвинял, и те, кто тогда сидел за судейским столом.

Для всех наступил суд истории. “Сильна, как смерть”', -можно сказать про нее, и нет ни одного человека, который не подлежал бы ее суду; даже тех, чьи имена забыты, судит история, если не лично, то в лице того поколения, к которому они принадлежали. Однако, если суд истории могуществен и суров, как и всякий другой суд, то он так же, как и всякий людской суд, не гарантирован (увы!) от ошибок и несправедливостей.

“Как вы думаете, что скажет об этом история?” - спрашивает один из героев пьесы Шоу. “Наверное, солжет, по обыкновению”, - отвечает на этот вопрос устами другого персонажа автор. Эти слова великого скептика пусть будут предостережением в начале этой работы.

Не лгать! Говорить правду, всю правду, ничего, кроме правды, как бы горька и трудна она ни была, и да поможет в этом Бог!

25 августа 1960 г.

Начало

Мучителен, сложен, зигзагообразен путь обновленческого движения в России. Дело обновления Церкви - дело в своей основе святое и чистое, и у его истоков стояли чудесные, кристально чистые люди. “Как обновить наши церковные силы?” - озаглавил одну из своих статей величайший русский мыслитель Владимир Сергеевич Соловьев. И вся его жизнь – это страстная, вдохновенная проповедь обновления христианства, очищения его от грубых, средневековых подделок и извращений; проповедь построения на земле Царствия Божия - Царства правды, добра и красоты. Об обновлении Церкви непрестанно говорили и писали ученики Вл. Соловьева, которые составляли блестящую плеяду замечательных мыслителей. Стихийным порывом к обновлению христианства была охвачена и русская литература от Достоевского и Толстого до Мережковского и Блока.

И в среду русского духовенства постепенно проникает стремление к обновлению Церкви.

“Наличность либерального реформаторского движения, - писал В. И. Ленин в 1905 году, - среди некоторой части молодого русского духовенства не подлежит сомнению: это движение нашло себе выразителей и на собраниях религиозно-философского общества и в церковной литературе. Это движение даже получило свое название: “новоправославное движение”. (Ленин В. И. Собр. соч. Изд. 3-е, т. 7, с. 84-850

Трагическая фигура архимандрита Михаила (Семенова) - чистого, бескорыстного человека, горячего энтузиаста и добродетельного монаха, запутавшегося в противоречиях эпохи и причудливо соединившего в конце жизни старообрядчество со свободным христианством, заслуживает самого горячего сочувствия со стороны всех честных людей.

“Даже и не будучи полным единомышленником о. Михаила, - писал о нем знаменитый религиозный мыслитель, - можно заметить, сколь резко отличается он на фоне православного духовенства, в особенности же монашествующего. В его статьях и брошюрах чувствуется подлинная религиозность, палящее дыхание религиозной муки, напряженность постоянных религиозных исканий, тревога мятущейся мысли. Его душе близки социальные нужды нашего времени, и ему свойственно понимание социальных задач христианства, сложных и трудных задач, так называемого христианского социализма. Его ухо слышит те стоны нужды и горя, к которым так глухи чиновники в митрах и клобуках”, - так характеризовал его С. Н. Булгаков (Булгаков С.Н. Духовенство и политика. - Товарищ, 6 декабря 1906 г., письмо в редакцию по поводу дела о. архимандрита Михаила)

“Совет представителей студентов Петроградской духовной академии постановил по поводу увольнения профессора Академии архимандрита о. Михаила выразить признательность и благодарность о. Михаилу как открытому и честному борцу за свободу, в котором монашеская ряса не уничтожила человеческого достоинства”, - так характеризовали о. Михаила его ученики (Русское слово, 1906, 8 декабря, № 134, с. 4).

О. Григорий Спиридонович Петров, епископ Антонин Грановский и Андрей Ухтомский, думские священники оо. Тихвинский, Огнев, Афанасьев, тифлисский мужественный пастырь о. Иона Брехничев и другие - более практические, чем о. Михаил Семенов, хотя и менее талантливые и вдохновенные, чем он, деятели дореволюционного обновленчества так же заслуживают уважения за свою смелую борьбу с церковной казенщиной. Они много способствовали тому, что “обновление Церкви” стало одним из популярных лозунгов в либеральной интеллигентской среде.

Здесь можно очень многое сказать об исторической обстановке тех лет, но это не входит в наши задачи. Темой настоящей работы не является характеристика русского обновленчества в дореволюционное время. Следует все же указать на то, что уже в дореволюционном обновленчестве очень ясно ощущаются те внутренние противоречия, которые пронизывают впоследствии обновленческий раскол. Обновленческие лозунги, став модными после 1905 года, разумеется, тесно сочетались с освободительным движением, которое развертывалось в стране. Деятели церковного обновления иногда примыкали к крайним радикальным партиям: так, о. Михаил Семенов был лишен сана за свою принадлежность к народным социалистам, о. Григорий Петров был близок к трудовикам, а священники II Государственной Думы во главе с о. Тихвинским примыкали к социал-демократическим кругам. Все же в целом обновленческое движение между двумя революциями протекало в русле кадетского либерализма, лишь очень редко выходя за его рамки. В какой-то мере это способствовало его популяризации в интеллигентской среде; в то же время это обусловливало буржуазное опошление обновленческих идей. Если внимательно читать обновленческие документы (типа “Записки 32 петербургских священников”, появившейся в 1905 году) и резолюции епархиальных съездов этого периода, можно легко заметить, как великие идеи Вл. Соловьева об универсальном, всестороннем духовном обновлении заменяются требованиями об ограждении прав приходского духовенства. “Палящее дыхание религиозной муки” неожиданно превращается в скулеж по поводу мелких доходов сельских батюшек, а все грандиозное дело церковного обновления оборачивается, по меткому выражению епископа Антонина, в “стачку попов, бунтующих против своего начальства”.

В этой атмосфере формировалось мировоззрение будущих деятелей обновленческого раскола.

Александр Иванович Введенский - главный лидер и самый значительный обновленческий теоретик - до конца своей жизни (несмотря на мгновенные изумительные взлеты) все же оставался типичнейшим представителем того церковного интеллигентского либерализма, который сформировался в предреволюционные годы и который иногда колко назывался “церковным кадетством”[1].

Александр Иванович Введенский, который начал свою деятельность в предреволюционные годы, а затем стал центральной фигурой обновленческого раскола, является в то же время связующим звеном между дореволюционным реформаторским “новоправославным” движением и обновленческим расколом. К характеристике этого во всех отношениях замечательного человека мы сейчас и обратимся.

Он родился в г. Витебске 30 августа (12 сентября н. с. ) 1889 года в семье учителя латинского языка, вскоре ставшего директором гимназии. В честь Александра Невского, память которого празднуется в этот день, новорожденный назван был Александром. Будущий вождь обновленческого раскола был обладателем не совсем обычной родословной. Его дед Андрей был псаломщиком Новгородской епархии; по слухам, он был крещеным евреем из кантонистов. Человек порывистый и необузданный, Андрей к концу жизни стал горьким пьяницей и погиб при переходе ранней весной через Волхов; семейное предание рассказывает, что, цепляясь за ломкий вешний лед и уходя под воду, псаломщик читал себе отходную. Его сын Иван Андреевич Введенский получил от своего отца противоречивое наследство: духовную фамилию Введенский и ярко выраженную иудейскую внешность; необузданно пылкий нрав и блестящие способности. Окончив Духовную семинарию, сын сельского псаломщика поступил на филологический факультет Петербургского университета и затем надел вицмундир гимназического учителя. В памяти Александра Ивановича осталось, как его отец дослужился до звания действительного статского советника и как ликовала по этому поводу вся семья: выделившись из “колокольного” дворянства, Введенские юридически причислялись к “благородному” русскому сословию, хотя настоящие дворяне, разумеется, с иронией поглядывали на своих новых собратьев. Мать будущего обновленческого первоиерарха Зинаида Саввишна была обыкновенной провинциальной дамой среднего буржуазного круга, незлой и неглупой. Быт семьи директора витебской гимназии мало чем отличался от быта тысячи подобных провинциальных семейств, раскиданных по бесконечным русским просторам, все члены этой семьи были самыми обыкновенными средними интеллигентами; на этом фоне неожиданно, как метеор, сверкнула яркая талантливая личность, в которой самым причудливым образом переплетались самые, казалось бы, несовместимые черты.

С недоумением смотрели на него родные и знакомые; все поражало их в странном мальчике. Наружность отдаленных еврейских предков неожиданно повторилась в сыне витебского директора в такой яркой форме, что его никак нельзя было отличить от любого из еврейских детишек, которые ютились на витебских окраинах; он был больше похож на еврея не только чем его отец, но и сам его дед. Задумчивый и вечно погруженный в книги, он как-то странно выходил моментами из своего обычного состояния молчаливой замкнутости, чтобы совершить какой-либо эксцентрический, сумасбродный поступок. “Введенский - странный, странный ребенок”, – говорили о нем гимназические учителя, коллеги папаши. Но всего страннее была религиозность, экстравагантная, порывистая, неудержимая... она началась в раннем детстве; с семи лет с ним произошло что-то необычное, диковинное, о чем он говорил потом очень редко, как-то вскользь, с большой неохотой. “Семи лет я имел видение в храме”, - сказал он мне однажды, когда мы говорили о книге Джемса “Многообразие религиозного опыта”, и тотчас перевел разговор на другую тему. Не было в городе более религиозного гимназиста, чем Саша Введенский; каждый день перед гимназией он посещал раннюю обедню; во время литургии приходил в экстаз, молился с необыкновенным жаром и плакал; худое тело высокого не по летам гимназиста сотрясалось от рыданий, а молящиеся, вероятно, смотрели на него с изумлением и про себя говорили: “чудак, юродивый!” И дома он много и долго молился. Однажды попалась ему книга - “Идиот” Достоевского, и он прочел ее залпом, не отрываясь, в один присест. Девяти лет прочитал он роман “Воскресение” в запрещенном заграничном издании и послал в Ясную Поляну негодующее послание; обиделся за главу о евхаристии. Еще в раннем детстве он выучился (очень легко и быстро) играть на рояле и уже в одиннадцать лет разыгрывал довольно сложные вещи, так что многие считали его вундеркиндом. Очень рано потерял он отца, но отцовскую смерть перенес довольно равнодушно, зато еще более привязался к матери, которую нежно любил до самой ее смерти (в 1939 году), и, пользуясь правами епископа, после ее кончины причел ее к лику блаженных.

По окончании гимназии Александр Иванович поступает в Петербургский университет (на филологический факультет), и с этого времени сразу же в его жизни наступает период бурной деятельности. Так же, как в Витебске, каждый день он бывает в церкви, в храме Великомученицы Екатерины на Васильевском острове; с удивлением хозяйка квартиры (он жил на 1-й Линии) отмечает, что в комнате молодого студента всегда горит лампада. В университете он увлекается больше всего философией (тогда историко-филологический факультет был одновременно и философским). “Есть только две области после религии, которые доставляют наслаждение: гносеология и музыка”, - часто говорит он впоследствии. И музыкой занимается он неустанно, с увлечением, не знающим границ, каждый день по три-четыре часа играет на фортепиано, разучивая Шопена и Листа, которые на всю жизнь остались его любимыми композиторами. В 1910 году совершил он летом, вместе со своим товарищем, молодым студентом консерватории певцом Ливером, гастрольную поездку по провинции, заезжая в самые глухие губернские и уездные уголки. Через пятнадцать лет (в 1925 году) совершил он по примерно тому же маршруту другое турне в качестве митрополита-апологета, только на этот раз он не играл на рояле, а потрясал стены филармоний и провинциальных лекториев своими речами на диспутах.

В университете у Введенского был близкий друг однокурсник Владимир Пишулин - тоже экзальтированно-религиозный юноша монашеского типа: впоследствии Введенский сделает его священником и епископом, а потом (14 августа 1926 года) его бывший товарищ со слезами, публично, в храме, отречется от него и его дела и будет считать полученное им из рук Введенского епископство величайшим грехом своей жизни. В дореволюционные годы, когда многие из петербургских интеллигентов были охвачены богоискательством, молодой студент Введенский становится частым гостем в салоне Мережковского и Гиппиус. Модные писатели обращают внимание на оригинального студента-филолога. Завязываются литературные связи, появляются новые знакомства, и тут вдруг неожиданно оказывается, что мечтательный богоискатель обладает бешеной энергией и совершенно исключительной способностью натиска... В его голове рождается грандиозный план - выяснить причины неверия русской интеллигенции путем анкетного опроса работников интеллектуального труда в России. Задумав этот план, молодой Введенский начинает, как угорелый, носиться по редакциям газет и журналов, поднимает на ноги литераторов, профессоров, членов Государственной Думы, земских деятелей. В конце концов ему удается заинтересовать своим планом либеральное “Русское слово”; в газете появляется соответствующее обращение за подписью “А. И. Введенский”. Начинается газетная шумиха, граничащая с сенсацией; на анкету откликаются тысячи людей. Скоро, правда, выясняется, что произошло забавное недоразумение: большинство читателей приняло безвестного студента за его прославленного однофамильца профессора философии А. И. Введенского. Посыпались обвинения в мистификации, так что молодому человеку пришлось выступить с печатным заявлением, что он не виноват в том, что другие носят его фамилию, имя и отчество. Так или иначе, было заполнено несколько тысяч анкет, и на основе этих данных Александр Иванович пишет свою первую статью “Причины неверия русской интеллигенции”, помещенную в журнале “Странник” за 1911 год. Эта статья, блестящая по форме и глубокая по содержанию, является великолепным историческим документом [2].

Для истории обновленческого движения эта статья интересна тем, что здесь как бы пунктиром намечено основное направление деятельности знаменитого проповедника и апологета. В основе массового распространения неверия лежат два факта: кажущееся несоответствие религиозных догматов с прогрессом науки и глубокая испорченность духовенства - отсюда две линии, по которым затем направляется деятельность будущего идейного вождя обновленчества: апологетика (примирение религии и науки) и реформаторство (обновление церкви). О том, насколько успешно были им выполнены эти две задачи в рамках обновленческого движения, мы расскажем на следующих страницах наших очерков, а пока отметим, что в этом труде двадцатитрехлетнего автора, быть может, проявилась и основная слабость его как деятеля. Есть что-то символическое в том, что его первая статья посвящена русской интеллигенции: всегда и во всем - и в своих реформах, и в своей апологетической деятельности - он имел в виду прежде всего русского дореволюционного интеллигента: все его речи, проповеди, произведения предназначаются для рафинированной интеллигентской публики (все остальные слои общества порой как-то выпадают из его поля зрения), вот почему его деятельность в двадцатых-тридцатых годах, несмотря на весь новаторский пафос, все же имела привкус какого-то анахронизма. Следующие годы ознаменовались в жизни Александра Ивановича рядом важных событий: в 1912 году он женится по страстной любви на молоденькой девушке, дочери провинциального предводителя дворянства, и с этого момента начинается запутанный и зигзагообразный путь его личной жизни [3].

В это время он принимает решение стать священником. Чем руководился петербургский студент-литератор, принимая такое решение? Впоследствии он часто говорил о том, что пошел в церковь, имея твердое намерение “стать реформатором”. “Я шел в церковь с твердым намерением сокрушить казенную церковь, взорвать ее изнутри”, - слышал один из авторов очерков от него не раз. Вряд ли, однако, он действительно ставил перед собой такие четкие и ясные цели. Натура эстетическая, порывистая, экспансивная, он был человеком минуты, легко поддающимся настроению. Религиозная настроенность, свойственная ему с детства, богоискательские веяния эпохи - все это, вместе с неясными честолюбивыми намерениями, создало тип честолюбивого религиозного мечтателя, в котором искренний порыв сочетался с почти болезненной жаждой самоутверждения. Так или иначе с 1913 года окончивший в это время университет молодой Введенский начинает обивать архиерейские пороги. В церковных кругах, однако, встретили нового кандидата в священники холодно и недоверчиво: всюду, где он появлялся, его подвергали томительным консисторским бюрократическим процедурам, а затем отказывали под каким-либо благовидным предлогом. “Представьте себе, - говорил он впоследствии, - они, оказывается, считали меня революционером и думали, что я добиваюсь места священника, чтобы вести революционную пропаганду”.

Тогда энергичный и талантливый искатель священства предпринимает смелый шаг – он является в Петербургскую духовную академию и заявляет о своем желании кончить ее экстерном. (Факт неслыханный в то время. ) Тогдашний ректор Петербургской академии епископ Анастасий принял просителя ласково и иронически: “Что вам, собственно, от нас нужно, молодой человек?” - “Знаний”. - “Ну, полно вздор нести - это после университета-то?” - “Я хочу стать священником, но меня нигде не берут, так вот я решил приобрести диплом Духовной академии”. - “Вот это другой разговор. Правильно, молодой человек, вы нахал - так и надо - сдавайте”. Вероятно, и академический значок мало бы ему помог, если бы не встреча с протопресвитером военно-морского духовенства Г. Шавельским. “Тот с радостью меня принял, не побоялся”, – вспоминал через тридцать лет Введенский. Перед самой войной, в июле 1914 года, А. И. Введенский наконец достиг своей цели и был рукоположен епископом Гродненским Михаилом в пресвитерский сан и назначен священником в один из полков, стоявших под Гродно, а через несколько недель грянула мировая война.

Мы уделили столь много места этому малоизвестному периоду биографии Александра Ивановича не только потому, что все детали в жизни крупного деятеля представляют большой интерес для историка, но и потому, что биография Введенского - это в какой-то мере биография того движения, наиболее выдающимся представителем которого он является. Как в капле воды, в этом малоизвестном периоде его жизни отражается зреющее в некоторых кружках богоискательской интеллигенции течение, которое пробивает себе дорогу и в духовенство; там, в духовенстве, оно претерпевает ряд существенных изменений, и в первую очередь теряет ту декадентскую окраску, которая так характерна для религиозных исканий эпохи; декадентство, однако, осталось навсегда одной из существенных черт Александра Введенского, как человека и как деятеля. Уже во время первой литургии, которую он совершал на другой день после рукоположения, произошел знаменательный эпизод. Когда во время Херувимской песни новопоставленный иерей, стоя с воздетыми руками, начал читать текст Херувимской песни, молящиеся остолбенели от изумления не только потому, что О. Александр читал эту молитву не тайно, а вслух, но и потому, что читал он ее с болезненной экзальтацией и с тем характерным “подвыванием”, с которым часто читались декадентские стихи. Опомнившись от мгновенного изумления, епископ Гродненский Михаил, стоявший на клиросе, стремительно вошел в алтарь: “Не сметь, немедленно прекратить, нельзя так читать Херувимскую!”

Надо сказать, что до конца жизни А. И. Введенский находился под сильнейшим влиянием декадентства, и если страстная тоска по правде, ощущение безвыходности, бессмысленности обыденной жизни, переплавленные могучим ораторским талантом, создавали изумительные, потрясавшие слушателей проповеди, то идейная спутанность, смещение моральных ценностей, свойственные декадентству, способствовали поразительной (как увидим ниже) беспринципности, свойственной этому сложному человеку. Двухлетняя служба в качестве полкового священника, а затем перевод (в 1916 г. ) в Петербург в качестве священника в аристократическую церковь Николаевского кавалерийского училища - таковы основные вехи служебной биографии священника Введенского в период мировой войны.

В то время как обновленческий “Златоуст”, идя своим зигзагообразным и петлистым путем, продвигался в церкви, подготовлялся к своей деятельности и другой крупный обновленческий деятель - Александр Иванович Боярский. Путь Боярского был менее сложен, чем путь Введенского, хотя он представлял из себя не менее характерную фигуру. Родившись около 1885 года в семье священника, Боярский по окончании Духовной семинарии поступает в Петербургскую духовную академию. Здесь, еще на первых курсах, он проявляет горячий интерес к рабочему вопросу. В 1906 году Александр Иванович - студент второго курса Духовной академии -впервые появляется среди рабочих Спасо-Петровской мануфактуры. В то время в среде петербургской духовной интеллигенции к рабочим относились с некоторым страхом. “О рабочих, - вспоминал Боярский, - говорили как о богохульниках, людях, которые только что живьем не едят попов”. Однако с первой же беседы молодой студент приобретает популярность в рабочей среде. (См. : Вестник труда, Петроград, 1918, 12 мая, с. 1; Боярский А. И. Среди рабочих. ). Народник, человек практической сметки, хорошо знающий жизнь, умевший и любивший просто и понятно говорить о самых сложных вещах, Боярский пользовался огромным уважением в рабочей среде. Окончив Академию, он становится священником в Колпино (под Петроградом) в рабочем поселке при Ижорском заводе. Смелый новатор, Боярский примыкал к крайним радикалам и был убежденным сторонником ориентации церкви на рабочий класс и приверженцем церковных реформ. Он проводил два-три раза в неделю тематические беседы, которые по существу превращались в своеобразный народный университет, предназначенный для молодых рабочих.

В конце войны происходит знакомство двух Александров Ивановичей - между ними возникает крепкая идейная и личная дружба. Солидная, кряжистая фигура высокого, широкоплечего чернобородого А. И. Боярского представляла собой разительный контраст по сравнению с порывистым, дерганым, худосочным неврастеником А. И. Введенским. “Священник Боярский, - писал известный кадет, впоследствии сменовеховец Н. А. Гредескул, - говорит просто, задушевно, спокойно, без экзальтации; со своей речью он близко подходит к слушателю. По временам он не только физически, но и духовно спускается с кафедры, оставляет тон оратора и говорит как бы не с массой, а с каждым в отдельности. И это создает моменты особой убедительности его речи. Свящ. Введенский более нервен, приподнят, экзальтирован. Его речь - не беседа, а настоящая ораторская речь. Он все время перед массой и не в уровень с ней, а сверху, на возвышении. Он не убеждает, а проповедует. Его речь не распадается на отдельные эпизоды, а течет как одно целое, устремленное к своему финалу. И этот финал -не тихий спуск мысли после ее спокойного развития, а бурный подъем к наиболее эффектному выражению. Речь Введенского на митинге была кончена кричащим голосом и патетическими словами” (Гредескул Н. А. Переворот в церкви. - Красная газета, 1922, 28 мая, № 117, с. 5).

К этим двум петербургским священникам примыкал еще третий, о. Иван Федорович Егоров – священник из Введенской церкви, что против Царскосельского вокзала. Идеалист и бессребреник, малорослый, скромный, о. Егоров отличался огромной эрудицией и был великолепным, влюбленным в свое дело преподавателем Закона Божия. Будучи практическим деятелем, подобно о. Боярскому, стремясь как можно больше приблизить христианство к жизни, о. Егоров отличался в то же время мистической настроенностью, которой был совершенно чужд Боярский. О. Егоров умер в 1920 году от сыпного тифа и потому только не сыграл в событиях 20-х годов той роли, которая ему предназначалась его товарищами; однако он был крупнейшей фигурой в дореволюционном обновленчестве - в петербургском триумвирате он играл роль связующего звена между “рабочим батюшкой” Боярским и утонченным декадентствующим эстетом Введенским. “Это была замечательная дружба трех иереев, пожалуй, невиданная в истории церкви, которая, однако, дала очень мало, гораздо меньше, чем могла бы дать”, - со вздохом говаривал, вспоминая этот период своей жизни, А. И. Введенский.

В Петрограде развивал также свою деятельность молодой литератор, будущий священник и активный обновленческий деятель Евгений Христофорович Белков. Сын почтенного петербургского протоиерея, Евгений Белков в это время подвизался в качестве беллетриста, пишущего рассказы из духовного быта под псевдонимом “Х. Толшемский”. Известный интерес представляет принадлежащий его перу сборник “В мире рясы” (Петроград, 1916). Рассказы этого сборника, написанные в том же ключе, что и повести Потапенко и Гусева-Оренбургского, заслуживают внимания своей резкой критикой высшего духовенства и монашества. Таков рассказ “У игумена”, в котором изображается беглый каторжник, сумевший в короткий срок, при помощи подкупа и интриг, стать игуменом захолустной обители. Это резкое антимонашеское выступление в устах одного из будущих обновленческих корифеев предвосхищает антимонашескую демагогию “Живой Церкви”.

Наш обзор предыстории обновленческого раскола был бы неполон, если бы мы не остановились еще на одном лице. Речь идет о богатырской фигуре епископа Антонина (Грановского). Мы не случайно употребили этот эпитет. Всякому, кто когда-либо видел Антонина, сразу приходило на ум это слово. Огромный рост, зычный громоподобный голос, резкие порывистые движения, обнаруживавшие большую физическую силу, внешность свирепого араба - все это как бы подавляло в первый момент любого из его собеседников. Это впечатление еще более усиливалось у всякого, кто его слушал или читал его произведения. Беспощадная смелость мысли, суровая прямота характера в сочетании с глубиной ума; стиль тяжелый, запутанный, носящий на себе отпечаток своеобразной, ни на кого не похожей личности - епископ Антонин был (как бы ни относиться к его деятельности), бесспорно, очень крупным человеком. На его похоронах один из ораторов сравнивал его с Василием Великим. Мы сравнили бы его с Оригеном. Подобно Адамантову учителю, Антонин был страстным правдоискателем, экстравагантнейшим человеком, великим богословом и, подобно Оригену, всю жизнь ходил по краю пропасти, все время находясь на волоске от ереси.

Александр Андреевич Грановский родился в 1860 году на Украине. Нам, к сожалению, очень мало известно о его юношеских годах. Однако, видимо, молодость его была мятежной и богатой приключениями; он много путешествовал, изучал восточные языки и, что совсем необычно, изучил их в совершенстве, занимался археологией, видимо, менял профессии; лишь в 1891 году, в 31 год, он окончил со званием магистранта Киевскую духовную академию. Одновременно Александр Андреевич принял монашество с наречением ему имени Антонин и был назначен помощником инспектора Киевской академии. Очень быстро поссорившись с начальством, после грандиозного скандала (скандал был вообще его стихией), иеромонах Антонин переводится в Москву, с большим понижением, в качестве смотрителя Донского духовного училища, чтобы через несколько лет, после очередной ссоры, вернуться снова в Киев смотрителем Киево-Подольского духовного училища. За это время иеромонах Антонин (благодаря своему несдержанному, порывистому характеру) приобрел себе бесчисленных врагов; однако приобрел себе и верного друга в лице архиепископа Финляндского Антония Вадковского. Когда Антоний Вадковский становится митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским, перед Антонином неожиданно открываются широкие перспективы. В 1899 году он переводится в Петербург, возводится в сан архимандрита и становится старшим цензором Петербургского духовного цензурного управления. На этой должности архимандрит прославился своим либерализмом: он не только пропускал в печать все, что поступало на его утверждение, но находил особое наслаждение в том, чтобы ставить свою визу на литературных произведениях, запрещенных гражданской цензурой.

В 1902 году выходит в свет его магистерская диссертация (“Книга пророка Варуха”. Репродукция. СПБ. 1902), блестяще защищенная им на заседании совета Киевской духовной академии 18 декабря 1902 года. Эта работа является событием не только в русской, но и в мировой экзегетике. Как известно, Книга пророка Варуха дошла до нас в греческом переводе и потому не принадлежит к каноническим книгам Ветхого Завета. Попытки немецких екзегетов Френкеля и Пресснера воспроизвести еврейский оригинал, основываясь на анализе греческого текста, не дали никаких положительных результатов. Эту же задачу поставил перед собой Антонин. Не ограничиваясь, однако, греческим текстом, Антонин привлек тексты сирский - пешито, сирозигзаплический, арабский, коптский, эфиопский, армянский и грузинский. После скрупулезнейшего грамматического (морфологического, синтаксического) анализа Антонин приходит к выводу, что часть этих текстов переведена не с греческого, а с еврейского (впоследствии утерянного) подлинника. Такими текстами, в частности, являются сирский пешито, арабский и коптский. Основываясь на этих текстах (по его мнению, более древних, чем греческий текст, и более близких, чем он, к подлиннику), Антонин реставрирует древнееврейский пратекст, который помещен на с. 396-404 его труда. Восстановленный таким образом через несколько тысячелетий оригинал произвел сенсацию не только в христианских, но и в еврейских кругах: ученые раввины всего мира комментировали эту книгу.

Через несколько месяцев после присуждения Антонину звания магистра богословия, 22 февраля 1903 года, последовал указ о возведении старшего члена Санкт-Петербургского духовного цензурного комитета в сан епископа Нарвского с присвоением ему наименования третьего викария Санкт-Петербургской епархии (см. : Церковные ведомости, 1903, № 9, с. 57), а 28 февраля 1903 года в Свято-Троицком соборе Александро-Невской лавры была хиротония нового епископа, которую совершали митрополиты Антоний Петербургский и Владимир Московский, епископы Владикавказский Владимир, Таврический Николай, Саратовский Иоанн, Тамбовский (будущий экзарх Грузии) Иннокентий и епископ Ямбургский (будущий Святейший патриарх Московский и всея Руси) Сергий.

“Испарения будней сгущаются, – говорил в своей речи на наречении Антонин, – и в мире тяжко дышится. Оттого, быть может, люди наших дней, не довольствуясь ароматом риз епископа, прикасаются к житейским его одеждам, желая, чтобы сила от него исходила и проявлялась во внешней, видимой деятельности”. (Прибавление к “Церковным ведомостям”, 1903, № 9, с. 869.) “Возьми же от меня сей жезл пастырский и иди твердо предстоящим тебе путем вождя дружины Христовой”, - говорил ему в своей речи при вручении архиерейского жезла митрополит Антоний (там же, с. 371).

Это был венец карьеры епископа Антонина, которая была вскоре разбита благодаря независимости его характера. Небосклон стал заволакиваться тучами очень скоро: выступая в комиссии по выработке законов о печати под председательством сенатора Кобеко, епископ Антонин, к всеобщему изумлению, высказался за полную, ничем не ограниченную свободу печати с совершенным уничтожением всякой цензуры. Одновременно председатель Цензурного комитета говорил всем и каждому, что не видит ника-

кого смысла в своей должности и занимает ее только для того, чтобы саботировать свои обязанности. Все это сопровождалось едкими выпадами по адресу власть имущих; митрополиту Антонию (человеку либеральному, гуманному и тактичному) приходилось с неимоверным трудом сглаживать резкие выходки своего неугомонного викария.

1905 год страшно подействовал на впечатлительного и отзывчивого к общественным бедствиям епископа. Его речь перед панихидой о жертвах Порт-Артура проникнута искренней болью. “Господи! - сотрясал стены Казанского собора своим громовым голосом епископ. - Прими же цену стольких страданий и стольких взятых от нас жизней во облегчение жития оставшихся”. (Церковный вестник, 1905, № 2, с. 34-35) На 9 января епископ Антонин откликнулся письмом в редакцию газеты “Слово” (Слово, 1905, 21 января, № 43), в котором горько оплакивает невинных людей, павших на улицах Петербурга. После 17 октября он опускает из чина поминовения слово “самодержавнейший”, а в декабре 1905 года публикует в газете “Слово” новую статью, утверждая, что неограниченная монархия есть учреждение дьявольского происхождения.

В шуме революционных бурь все это сходило с рук; однако в 1907 году, как только в стране “восстановилось спокойствие”, фрондирующему епископу немедленно припомнили все его выступления. По личному повелению Николая II в 1908 году епископ Антонин был уволен на покой с пребыванием в Сергиевой Пустыни под Петербургом. О своих злоключениях он рассказывает следующее: “26 января говорит Николай Извольскому: передайте кому следует, чтобы Антонин оставил службу. Митрополит все же тормозил, сколько мог, мою отставку. Наконец, в один прекрасный день Извольский говорит митрополиту: скажите Антонину, чтоб до пятницы подал прошение, а иначе в пятницу будет уволен без прошения, потому что два члена Синода - Серафим Орловский и Гермоген Саратовский -уже знают о воле Царского Села. Пришлось подать. Был на покое до 1913 года. 22 декабря 1913 года говорит Николай Саблеру: ну, я вижу, Антонин - хороший человек, так позаботьтесь о нем, устройте на службу. Стали думать, куда меня деть - хотели в Уфу, да потом вспомнили, что Елизавета Федоровна, великая княгиня, там монастырь построила – может приехать - и нашли другую дыру, куда меня сунуть - Владикавказ. А через два года и оттуда вышибли по болезни. Уже после революции, в 1919 году, когда жил я на покое здесь, в Москве, стал я опять проситься, чтобы меня куда-нибудь послали, да мои старые товарищи по Питеру Арсений, Кирилл и Никандр мне говорят: “Эх ты, балда, да разве тебе можно предоставить какое-нибудь место!” (Известия ВЦИК, 1923, 11 августа, № 179, с. 4.)

К этому следует добавить, что Антонин был строгим монахом, вел аскетический образ жизни и отличался общедоступностью: дверь его кельи была открыта для всех в любое время дня.

История не определяется желаниями людей, но историю делают люди - и в каждом историческом деятеле отражается его эпоха. И в тех

Теперь мы будем говорить о революции...

Рассказ митрополита Нестора

Старейший русский иерарх, Высокопреосвященный митрополит Нестор поделился с нами воспоминаниями о своих встречах с епископом Антонином (Грановским). Эпизоды, которые запечатлелись в памяти владыки-митрополита, столь характерны, что мы решили поделиться ими с читателем.

“Познакомился я с епископом Антонином, - вспоминает митрополит, - еще будучи иеромонахом, когда я приехал с Камчатки в Петербург, жил в Александро-Невской Лавре; там же жил и епископ Антонин (это было еще при митрополите Антонии Вадковском - и он был викарием). Вот как-то раз заходят ко мне епископы Никандр, Кирилл и другие и говорят: “Идем, идем на именины к Антонину”. Я говорю: “Да нет, это неудобно, да там одни епископы”. А они мне : “Нет, нет, идемте – все очень хотят, чтоб вы были”. И мы пошли, целая компания, и во главе епископ Сергий (будущий патриарх) – ему говорят: “Вы должны говорить приветственную речь”. Пришли – выстроились в ряд: хозяин высоченный, на нас смотрит сверху вниз. Тогда владыка Сергий вынимает из одного кармана огурец, из другого - блюдце для огурца, кладет огурец на блюдце и говорит:

Преосвященная поэта,
На-ко тебе это [4].

... И вот через несколько лет, в 1918 году, был я в Москве, на Соборе, в сане епископа Камчатского. Уже не помню как - случайно или намеренно - попал я в Богоявленский монастырь; говорят мне: здесь Антонин живет на покое. Решил я его посетить. Подхожу к келье, прочел входную молитву, как полагается, - слышу его голос: “Кто там – входи!”

Вхожу - Боже, что я увидел! Сидит на кровати больной, худой, изможденный, косматый, страшный: рубаха на нем - черная, как смола. Кругом хаос, объедки, битая посуда, черепки. “Да вот, - говорит, – болен; все меня забыли – не до меня. Как это еще вы зашли?”

“Владыко, дорогой, - я говорю, - не могу я вас так оставить, скажу про вас Святейшему патриарху, устроим вас в больницу”.

Рассказал я патриарху Тихону. Он забеспокоился: “А я-то с делами упустил из вида. Спасибо, что сказали”. И отсчитал довольно большую сумму керенками. “Прибавьте к своим, устройте, - говорит, - его в больницу”. Нашел я больницу частную - снял для него отдельную комнату поехал на извозчике за Антонином - привез его в больницу Он - ничего тихий тогда был, никого не осуждал. Потом в больнице я его посещал он благодарил, его вымыли-вычистили.

Вдруг через некоторое время, во время заседания Собора (в Лиховом переулке), приносят мне письмо от Антонина. Благодарит меня сео дечно и пишет: “А теперь я исчезаю - и не ищите меня больше”

Я прибежал в больницу - что такое? Говорят: да, вот так- вдруг владыка оделся и ушел. И куда - неизвестно”.


[1] Как известно почти всем друзьям и врагам авторов, один из них является непосредственным учеником А. И. Введенского и лично близким ему человеком. Относясь с уважением и любовью к памяти своего учителя, я, однако, полностью отрешаюсь от всяких личных пристрастий и буду говорить правду и только правду. (А.Л.)
[2] Все произведения Введенского стали в настоящее время библиографической редкостью. Мы, однако, твердо уверены, что потомство вырвет их из забвения.
[3] Мы не упоминали бы про это, если бы сплетни и пересуды о личной жизни А. И. Введенского не пережили бы его и не оставались бы до сего дня любимой темой церковного мещанства. Скажу кратко: покойный был несчастен в личной жизни в силу сложившихся обстоятельств. Он страдал от ненормальных условий, в которых протекала его семейная жизнь. “Мне очень повезло по службе, - говорил он как-то раз с мукой на лице, - и страшно не повезло в личной жизни”. Во всяком случае, он до конца своих дней оставался верным другом и помощником своей первой жены и нежным отцом своих многочисленных детей.
[4] Епископ Антонин писал очень неплохие стихи духовного и светского содержания.
Категория: А.Левитин–Краснов, В.Шавров | 20.11.2007
Поиск
Новости отовсюду
Литургика
Наше кольцо
Статистика


Copyright MyCorp © 2007 Сайт управляется системой UcoZ