Фарисеевка...аще не избудет правда ваша паче книжник и фарисей, не внидите в Царствие Небесноe...
Меню сайта
Том первый
Том второй
Том третий
Голосование
Говорильня
Главная » Статьи » История Церкви » А.Левитин–Краснов

Суд

О, сколько тайной муки
В искусстве палача!
Не брать бы вовсе в руки
Тяжелого меча.


Сологуб Ф.

Перо историка – меч. Перо мемуариста - секира палача.

И самое ужасное, когда эта секира направлена против любимых и близких, против самого себя. Ибо историк и мемуарист - оба слуги истории - и в качестве судебных исполнителей им часто приходится выполнять человеческие функции.

Война 1941 - 1945 годов - это суд над народами и над правительствами, над партиями и над церквями.

Обновленчество предстало в эти годы перед судом истории и услышало грозный приговор: “Да погибнет!”

А. И. Введенский любил вспоминать, как в неделю “Всех Святых в земле Российской просиявших” - 22 июня 1941 года, после литургии, благословляя молящихся, он узнал от иподиакона о начале войны.

А. И. Введенский в первые же дни войны выступил с рядом патриотических деклараций. Искренни ли они были? Безусловно, да. Старый интеллигент, воспитанный в либерально-демократических традициях, Александр И. Введенский питал прямо физиологическое отвращение ко всем человеконенавистническим теориям и партиям. И гримаса отвращения передергивала его гладко выбритое лицо (незадолго до войны он сбрил усы), когда он произносил такие слова, как “черносотенцы”, “Союз русского народа”, “фашизм”. Глубокий интернационалист (пожалуй, в известном смысле, его можно назвать и космополитом), для которого одинаково были дороги Анри Бергсон и Достоевский, Шопен и Рахманинов, Введенский не переносил какого бы то ни было шовинизма. Всякие национальные предрассудки ему были чужды. “Я имел двух великих современников, - говаривал он часто. - Альберта Эйнштейна и Рабиндраната Тагора” (конечно, за “Гитанджали”).

Для А. И. Введенского война была не только и не столько борьбой за отечество, Отечественной, сколько борьбой против темного, человеконенавистнического, дьявольского начала, воплотившегося в фашизме. И ему казалось, что в горниле войны сгорят все те пороки, которые были присущи сталинско-ежовской системе.

Мне вспоминается один очень откровенный разговор, который мы вели с ним весной 1943 года в Ульяновске. “Быть может, мы не понимаем Сталина, - говорил он. – Он прежде всего военный человек, и вся его политика неразрывно связана с предвидением войны. Победой в войне эта политика исчерпает себя”.

Я выразил несогласие. Победа в войне вскружит голову и Сталину и тем, кто стоит за ним, - и они увидят в этой победе оправдание своих методов. После победы над фашизмом, говорил я, предстоит упорная война у нас на родине - против самодурства и произвола, и единоличной власти. “Может быть, может быть, - сказал он задумчиво, - это уж вы боритесь - а я устал, с меня довольно”. И он замолк надолго, смотря куда-то вдаль... Мы стояли с ним на Венце - на самом возвышенном месте Ульяновска, чудесная, широкая-широкая Волга расстилалась перед нами. Вдали догорал закат, легкий ветерок трепал его курчавые волосы (он был без шляпы). “Видите, какой закат и какая красота, а вы говорите - бороться”, - сказал он наконец. “А фашизм?” - “Да, победить фашизм - это большая задача, и хватит на одно поколение. Поймите, крови у людей мало, и ее надо жалеть!”

Я закусил удила - природная вспыльчивость взяла верх над иерархической субординацией. “Антонин Грановский говорил бы не так!” - брякнул я вдруг запальчиво. “Антонин... так ведь он всю жизнь мучился с печенью, умер от рака желчного пузыря. Вы тоже будете в старости болеть печенью, предсказываю вам это, мой милый борец”.

Сейчас, в Пятигорске, глотая горячую противную воду, которая якобы должна помогать от болезни печени, я часто вспоминаю разговор на Волге и сделанное мне предсказание...

Религиозно-патриотическая деятельность во время войны была единственным, на что, как оказалось, был еще способен А. И. Введенский. Война снова выдвинула его в первые ряды: в эти дни все люди с популярными именами пошли в ход. В августе 1941 года митрополит Виталий - растерявшийся и совершенно беспомощный (его секретарь, проф. Зарин, умер незадолго до войны) - по чьему-то совету отказывается от власти и передает ее А. И. Введенскому. А. И. Введенский берется за дело с необыкновенной энергией (это, кажется, последняя вспышка энергии в его жизни).

Свое вступление на вершину духовной власти он решил сделать импозантным - прежде всего он ввел новый титул: “Святейший и блаженнейший Первоиерарх Московский и всех Православных Церквей в СССР”. Эпитеты “Святейший” и “блаженнейший” были заимствованы Александром Ивановичем из титула Грузинского Патриарха Католикоса. Что касается титула “Первоиерарх”, то Александр Иванович со свойственным ему юмором говорил следующее: “Не знаю, не знаю, это новый сан. Поэтому я и сам не знаю своих полномочий. Вероятно, они безграничны”. Некоторые, правда, указывали на то, что этот сан был принят, мягко выражаясь, неканоническим путем - без санкции Собора. Следует, однако, отметить, что все имеющиеся в наличии обновленческие епископы одобрили этот титул.

Во время войны были следующие правящие обновленческие епископы:

1. Александр Иванович Введенский - Первоиерарх Московский и всех Православных Церквей в СССР.

2. Митрополит Первоиерарх Виталий - с правами правящего архиерея.

3. Митрополит Корнилий Ярославский и Ростовский.

4. Митрополит Мельхиседек Архангельский.

5. Митрополит Василий Кожин Ворошиловоградский и Орджони- кидзевский (Северо-Кавказский).

6. Архиепископ Петр Турбин (Тульский).

7. Митрополит Филарет Свердловский (назначен в 1942 году - про живал в Ирбите).

8. Архиепископ Владимир Иванов Краснодарский.

9. Архиепископ Андрей Расторгуев Ульяновский и Мелекесский (в 1943 году в апреле переведен в Москву с титулом архиепископа Звениго родского).

10. Епископ Сергий Ларин (в октябре 1941 года рукоположен во епископа Звенигородского), в 1943 году - епископ Ташкентский и Средне азиатский.

11. Епископ Димитрий Лобанов Рыбинский - рукоположен в

1942 году.

12. Епископ Сергий Румянцев (управляющий Ленинградской епархией - рукоположен в 1943 году).

Кроме того, во время войны были призваны с покоя: архиепископ Анатолий Синицын (в 1943 году назначен архиепископом Алма-Атинским), архиепископ Сергий Иванцов (бывший Запорожский, с 1944 года - управляющий делами при Первоиерархе).

Пребывая на покое, служил, в качестве приходского священника, в одном из киргизских сел архиепископ Гавриил Ольховик.

Все эти архиереи, в своей значительной части, были совершенно посредственными людьми. Лишь четверо из них возвышались над средним уровнем.

Сам Александр Иванович Введенский был наиболее высокого мнения о Северо-Кавказском митрополите Василии Ивановиче Кожине. “Вот, кого я хотел бы видеть после себя Первоиерархом, - часто говорил он, -он управлял бы Церковью не хуже, а может быть, и лучше меня”.

В. И. Кожин (впоследствии митрополит Ермоген) был действительно великолепным администратором, человеком веселым, общительным, обладателем живого, сангвинического темперамента. Умный и тактичный, он добился крупных успехов на Северном Кавказе. Однако, читая его донесения, рапорты, письма Первоиерарху, я всегда испытывал тягостное чувство. “Как же бедна Русская Церковь, - думал я, - если это самый выдающийся из епископов”. Как сейчас вижу эти ровные строчки, написанные четким, крупным почерком, - бесконечные жалобы на соседа - Владимира Иванова, благодаря которому (если верить Василию Ивановичу) гибнет обновленчество на Кубани. Бесконечные восхваления Северо-Кавказской епархии, где, если опять-таки верить Василию Ивановичу, обновленческое дело идет семимильными шагами вперед и закреплено на столетия. Ни одного живого слова, ни одной своеобразной мысли, ничего такого, что возвышалось бы над местническими провинциальными интересами.

Своеобразным и энергичным человеком являлся Андрей Иванович Расторгуев (и ныне здравствующий, популярный московский протоиерей) [1]. “Мужик с характером”, - сказал про него однажды митрополит Виталий. Действительно, все обнаруживало в архиепископе Андрее властного, деловитого, крепкого хозяина, начиная от синей бархатной рясы, кончая ку-черски выбритым затылком. Волжская окающая речь (он был выходцем из весьма известной на Волге старообрядческой торговой семьи), властные окрики на причетников - и наряду с этим елейность, степенность, уставная строгость - от него так и веяло Мельниковым-Печерским. Он любил служить, служил истово, чинно. Его заветной мечтой было построить службу точно по типикону.

Впрочем, Андрей Иванович являлся интеллигентным, начитанным человеком. Он хорошо знал В. С. Соловьева, интересовался искусством, хорошо знал живопись, театр. Человек солидный и рассудительный, архиепископ Андрей питал непреодолимое отвращение ко всему экстравагантному, эксцентричному. Уже через неделю после моего рукоположения во диакона Андрей Иванович рапортом № 11 за 1943 год предлагал лишить пишущего эти строки сана, как “неспособного к священнослужению”. Не знаю, предвидел ли тогда мой непосредственный начальник (он был им, впрочем, лишь формально, так как я считался диаконом при Первоиерархе и зависел исключительно от А. И. Введенского), что Александр Иванович передаст этот рапорт мне в руки со словами: “С каким удовольствием он лишил бы сана и меня”.

Я всегда спрашивал себя, что привело к обновленчеству этого устойчивого, консервативного человека. Однажды я задал этот вопрос своему шефу. “Ну, что вы, какой он обновленец, - получил я быстрый ответ, -просто семейные обстоятельства, но и большинство обновленцев теперь такие”. - “Где же настоящие?” - спросил я. “Ну, что в жизни есть настоящего!” - отшутился Первоиерарх.

В самом деле - типикон и обновленчество. Каких только парадоксов не рождает жизнь.

Следует также отметить епископа Сергия Ларина (ныне архиепископа Пермского) [2].

Как увидим ниже, С. И. Ларин стал на короткое время чуть ли не главою обновленчества.

Обладатель бурной и запутанной биографии, человек страстный, темпераментный и честолюбивый, епископ Сергий был единственным из обновленческих архиереев, который противопоставлял себя А. И. Введенскому и имел свое суждение.

Епископ Сергий был самым талантливым после А. И. Введенского архиереем: хороший оратор, человек, не лишенный литературных способностей, пытливый, острый ум - он мог бы стать выдающейся фигурой в истории Русской Церкви. Но, к сожалению, недостаточная разборчивость в средствах, связь с некоторыми одиозными органами власти, скомпрометировали честолюбивого, хотя, несомненно, искренно верующего, владыку в глазах духовенства и мирян.

Самым чистым и порядочным из обновленческого епископата являлся, несомненно, сын почтенного ленинградского протоиерея (староцерковника), интеллигентный и начитанный о. Сергий Румянцев (ныне он проживает в Ленинграде на покое). В ранней юности он стал обновленцем по глубокому внутреннему убеждению. Благоговейный священнослужитель, искренно религиозный человек, о. Сергий в свое время подвергался репрессиям и пользовался уважением со стороны верующих ленинградцев. Он никогда не искал епископства и был рукоположен во епископа Ладожского в 1943 году, как самый популярный из обновленческих священнослужителей, переживших ленинградскую блокаду.

Все эти архиереи на протяжении войны смирно сидели по местам, произносили патриотические речи, собирали пожертвования на армию и писали почтительные донесения своему Первоиерарху. Больше всего они боялись упоминания о своем обновленчестве - о нем не говорили ни с церковной кафедры, ни в частных разговорах. Как однажды выразился Александр Иванович, обновленчество стало чем-то вроде венерической болезни – о нем неприлично упоминать в обществе, и его пытаются тщательно скрывать. По существу уже в начале Отечественной войны обновленчество умерло, так как обновленцы сами от него отказались - старались как можно меньше отличаться от староцерковников.

Переломным моментом в жизни обновленческого руководства явилась эвакуация высшего духовенства из Москвы. В октябре 1941 года, в дни самых горячих и упорных боев в Подмосковье, в которых решалась судьба столицы, в квартире А. И. Введенского, в Сокольниках, раздался телефонный звонок. Приятный мужской голос с некоторой картавостью вежливо попросил А. И. Введенского, чтобы он прибыл в Московский Совет, в отдел эвакуации. Там, в отделе эвакуации, одетый в форму МГБ генерал, с совершенно очаровательной любезностъю сообщил, что А. И. Введенский со своей семьей и митрополит Виталий сегодня вечером эвакуируются в Оренбург. “Там, в глубоком тылу, вам будет удобнее управлять Церковью”, - вежливо заключил он разговор.

Как огорошенный, вышел А. И. Введенский - вышел и снова вернулся, стал указывать на полную невозможность оставить Москву без епископа - то, что он не может с семьей собраться так быстро, что это совершенно невероятная вещь - эвакуировать высшее духовенство из центра в тот момент, когда по всей стране развертывается грандиозная религиозно-патриотическая кампания.

На все эти возражения генерал отвечал одним словом: “военная необходимость”. Что же касается отсутствия епископов, он сказал: “Рукоположите. Кандидат тем более у вас есть, ну, хотя бы этот молодой священник у вас в Сокольниках”. Речь шла о С. И. Ларине.

День эвакуации из Москвы был, вероятно, самым хлопотным днем в жизни Александра Ивановича. Предстояло в один день собраться в дальний путь вместе с большой семьей, собрать вещи... и рукоположить епископа.

Это рукоположение состоялось в тот же день в Воскресенском соборе (в Сокольниках) самым необычным образом. Ввиду полной невозможности совершить литургию, наречение и хиротония должны были состояться в 4 часа дня. Чин наречения и хиротонии должны были совершить А. И. Введенский и митрополит Виталий. Виталий, однако, опоздал к началу. А. И. Введенский начал чин наречения один. Он рассеянно слушал цветистую речь рукополагаемого, когда с трамвайной остановки прибежал запыхавшийся Виталий и занял свое место рядом с А. И. Введенским. Сразу же после наречения архиереи облачились в ризы и, став у Престола, возложили руки на посвящаемого - небольшой хор пропел “Аксиос”. Хиротония совершилась [3].

В тот же вечер к запасным путям Казанского вокзала подъехал автомобиль, из которого вышел элегантный, взволнованный, интеллигентный человек с внешностью киноактера, в модном осеннем пальто и мягкой шляпе, а с ним, седобородый, высокий, богатырского вида старик: А. И. Введенский и митрополит Виталий. С ними рядом стояли миловидная, хорошо одетая молодая блондинка и пожилая женщина в черном платье, похожая на монахиню. Пижонистый молодой человек с усиками, похожий на Александра Ивановича, и другой молодой человек с рыжей бородкой и с безумными, дико блуждающими глазами, от которого пахло водкой, хлопотали около багажника. Это была семья Первоиерарха. Появившийся невесть откуда генерал быстро усадил их в вагон. Там уже сидело несколько скромно одетых людей - руководители баптистской общины - и такой же скромный бородатый человек - старообрядческий архиепископ Московский и всея Руси Иринарх.

Едва уселись по местам – в дверях суматоха, внесли чьи-то вещи, почтительно раскрылись двери вагона и в вагон вошел среднего роста старичок с седой окладистой бородой, в золотом пенсне, с подергивающимся от нервного тика лицом, одетый в рясу и монашескую скуфейку. “Какая встреча!” - бросился к нему А. И. Введенский. Улыбнувшись, старичок дружески с ним облобызался. “Да, да, какая встреча!” - сказал пожилой блондин профессорского вида, сопровождавший старичка, и тоже троекратно облобызался с А. И. Введенским.

Вошедшие были старые знакомые А. И. Введенского: в последний раз А. И. Введенский видел старичка в скуфейке 19 лет тому назад, осенью 1922 года. А. И. Введенский был тогда молодым преуспевающим протоиереем - заместителем председателя ВЦУ, а старичок был членом ВЦУ, и на осенней сессии в 1922 году они сидели рядом. Теперь А. И. Введенский, уже немолодой и не преуспевающий, был первоиерархом обновленческой церкви, а вошедший носил в это время титул: “Патриарший Местоблюститель Блаженнейший Сергий, Митрополит Московский и Коломенский”, а рядом с ним стоял петроградский товарищ юношеских лет А. И. Введенского - митрополит Киевский и Галицкий Николай.

Полный, осанистый протоиерей [4] с благообразным лицом, которое очень портили косые, хитренькие и злобные глаза, стоял рядом и любезно улыбался. Генерал МГБ улыбался снисходительно и иронически, братья-баптисты и старообрядческий архиерей, скромно потупившись, искоса наблюдали за лобызаниями “друзей”. Прелестная блондинка нервно пеленала ребенка.

Так началось не имеющее прецедентов в истории Русской Церкви путешествие иерархов вглубь страны. Чего-чего только не было во время этого путешествия. Под Рузаевкой митрополит Сергий почувствовал себя плохо. Люди в белых халатах забегали вокруг него. Здесь было получено из Москвы сообщение об изменении маршрута: по просьбе патриаршего местоблюстителя вагон вместо Оренбурга отправили в Ульяновск. В этот день впервые шепотком было произнесено имя: “Алексий Симанский” (это было тогда, когда митрополиту Сергию было особенно плохо)... Вскоре, однако, митрополиту стало лучше - путь продолжали. Под Ульяновском произошла бурная ссора между братьями - сыновьями А. И. Введенского, перешедшая в бой, который по своей ожесточенности не уступал настоящей битве. Подавленный бурным темпераментом своих сыновей А. И. Введенский растерянно молчал. Митрополит Сергий робко жался в угол. За окнами мелькали сосны и ели...

Наконец, через неделю поезд прибыл в Ульяновск - город, который в течение двух лет (1941 - 1943 гг. ) был русским Ватиканом - церковной столицей, местопребыванием высшего русского духовенства. В это время Ульяновск был районным городком Куйбышевской области...

До смешного мало изменился городок со времен Гончарова, он жил тихо, сонной жизнью: в городе почти не было ни заводов, ни фабрик, отсутствовала трамвайная линия, автомобили насчитывались единицами.

Война, однако, вторглась и сюда, в эту тихую волжскую заводь: плачущие матери, первые эвакогоспитали и эвакуированные москвичи, фантастические цены на рынке...

Здесь была одна маленькая церковка на кладбище, похожая на часовню, в которой служил молодой иеромонах с весьма сомнительной репутацией, много кочевавший по различным течениям, в прошлом григорь-евец, потом - обновленец, ныне и сам хорошо не знавший, кто он такой. После прибытия поезда с патриаршим местоблюстителем молодой иеромонах немедленно изъявил свою покорность, и кладбищенская церковь стала первым форпостом Московской Патриархии на ульяновской земле. Однако форпост был слишком жалкий: патриаршему местоблюстителю негде было даже остановиться - начались лихорадочные поиски храма.

Эту проблему разрешить оказалось не так просто: в Ульяновске, городе, когда-то богатом церквями, не осталось не только церквей, но даже храмовых помещений. Гигантская статуя В. И. Ленина возвышалась на самом высоком месте города, там, где когда-то был собор. Сквер был разбит на месте древнего Воскресенского храма. Две городские церкви - Ильинская и Германовская - не были еще снесены, хотя уж давно бездействовали. Однако были они настолько исковерканы, что привести их быстро в сколько-нибудь сносный вид, да еще в военное время, было совершенно невозможно. После долгих совещаний в горсовете Колчицкого озарила блестящая идея - переоборудовать под Патриархию бывший костел на улице Водников (б. Шатальная) с примыкающим подсобным помещением, где жил когда-то ксендз. Вскоре в бывшем костеле открылась небольшая церковка с громким названием Казанский собор, а в бывшую квартиру ксендза въехал патриарший местоблюститель. Таким образом, на берегах Волги православие одержало грандиозную победу над католицизмом - увы! - кажется, это единственная победа за последние сто лет.

Что касается А. И. Введенского, то первые два дня он сидел в вагоне. “Ульяновск так меня ошарашил, что я буквально не мог себя заставить сдвинуться с места”, - вспоминал он. Наконец, ему было сказано: “Ищите любое помещение, которое вам понравится, отдадим под храм”. После этого Александр Иванович предпринял экскурсию по городу и после долгих поисков забрел в самый отдаленный район Ульяновска - на Куликовку. Здесь он увидел странное помещение: деревянный дом (без купола), но несколько напоминающий церковь. “Бабушка, что здесь раньше было?” - спросил он у первой попавшейся старушки. “Церква, церква здесь была, гражданин. Неопалимая Купина”, - ответила бабушка.

“Вот здесь будет наш храм”, - подумал Первоиерарх. Стал узнавать, что же находится здесь теперь. Энтузиазм Александра Ивановича значительно остыл, когда он узнал, что теперь здесь находится склад МГБ. Однако то, что ему обещали - было выполнено: на другой же день весь скарб был выброшен из помещения, и на дверях появилось следующее объявление: “Ввиду предстоящего открытия храма просят верующих жертвовать иконы”. В городском музее Александр Иванович разыскал царские двери и образ Неопалимой Купины. Митрополит Виталий договаривался со столяром насчет Престола, высчитывал с карандашиком в руках длину и ширину. Новый храм был вскоре освящен: на Престоле был положен антиминс из какого-то давно закрытого храма, на котором корявым почерком было написано черными чернилами: “Божией Милостью, митрополит Александр Введенский”. Полусельский деревянный храм неожиданно стал религиозным центром обновленчества на Руси. Довольно поместительный внутри, он совершенно не отапливался. Дары часто замерзали в Святой Чаше. Иней лежал на стенах. Зимой там был почти полярный холод. Одетый в шубу с поднятым воротником и в валенках, на клиросе читал и пел, исполняя обязанности псаломщика, недавний Первоиерарх, митрополит Виталий. В храме обычно присутствовало десять-пятнадцать бабушек, укутанных вместо шуб в одеяла. По воскресеньям народу было больше: иной раз набиралось свыше сотни человек. Все они с некоторым изумлением смотрели на бритого, горбоносого проповедника, который сотрясал своим прославленным голосом деревянные стены и поражал молящихся своеобразной манерой служения.

И сейчас, в старости, манера служить у него осталась прежняя: полудекадентская - от каждого слова, от каждого жеста веяло Блоком, Сологубом - дореволюционным, декадентским Петербургом.

Он жил недалеко, на улице Радищева, 109, снимая две комнаты в деревянном доме. И здесь, в Ульяновске, он не изменял обычного образа жизни: рояль был главным украшением скромной комнатки. День начинался с Шопена, вечером обычно вступал в свои права Лист. “Ваше величество, нельзя ли играть потише, а то у нас дети... ” - обратилась однажды к А. И. Введенскому соседка. Александр Иванович без малейшего изумления обещал играть потише. “Почему она вас так титулует?” - спросил я. “Ну, она же знает, что у меня есть какой-то экзотический титул, только не знает какой”, – со свойственным ему юмором отвечал А. И. Введенский... Для меня всегда останется памятен день 26 декабря 1942 года - морозный, солнечный день, когда я впервые переступил порог маленького дома на улице Радищева. Я приехал сюда из Томска, куда был эвакуирован мой институт (я был преподавателем Ленинградского театрального института).

“Это очень, очень приятно, что вы приехали. Я так рад вас видеть”, - этой фразой встретил меня в передней хозяин дома.

Я не видал его перед этим девять лет (с 1933 года). Ему исполнилось 53 года, но выглядел он на редкость моложаво: быстрые, нервные движения, быстро меняющееся выражение лица, хорошо сшитый однобортный пиджак. Лишь седина мелькает в черных курчавых волосах и немного больше грусти в чудесных глубоких глазах.

Этим утром начался знаменательный период моей жизни - время интимного сближения с человеком, которого я с детства считал своим учителем и вождем, которого я всю жизнь любил и которым безгранично восхищался. Здесь, в Ульяновске, началось наше близкое знакомство, оставившее неизгладимый след в душе навсегда.

Я хотел написать о нем все, что я знаю. И почувствовал, что не могу этого сделать. Слишком дорог мне этот человек и сейчас, чтоб я мог писать о нем объективно, и слишком острую боль вызывают у меня некоторые воспоминания. Не говоря уж о том, что еще живы многие близкие к А. И. Введенскому люди и я должен щадить их чувства.

Буду писать только то, что представляет собой общий интерес.

В памяти всплывают различные, разрозненные картины.

Вот идем мы в воскресенье на Красную горку, в теплый майский день к литургии. Он в белом клобуке. Я иду рядом. “Смотрите, мотыльки – вот будете писать обо мне воспоминания - не забудьте написать про то, как мы шли с вами служить литургию, а вокруг порхали белые весенние мотыльки”, – говорил он.

Исполняя желание покойного, высказанное двадцать лет назад, скажу от себя: и в душе у него всегда была чистая и ясная весна.

Суров и несправедлив суд человеческий – милосерден и праведен Суд Божий, ибо человек всегда субъективен - вполне объективен лишь Бог. И в справедливости выражается богоподобие человека.

Много упреков люди адресуют ЛдЛ. Введенскому. В начале этого тома мы и сами говорили о многих предосудительных поступках. Здесь мы скажем: душа у него была красивая и чистая – душа артиста, поэта, гуманиста и музыканта, впечатлительная и восприимчивая ко всему прекрасному.

Он вставал в воскресенье в шесть часов утра - он часто вспоминал Андрея Белого, который за всю жизнь не пропустил ни одного солнечного восхода. После прогулки он садился за рояль и долго играл, а потом переставал, сидел, задумавшись, над роялем. Я любил смотреть на него в это время: молодое, прекрасное лицо - хорошие и глубокие глаза, проникновенные и лучистые. Но вот - резкое движение: он встает из-за рояля, захлопывает у него крышку и идет в соседнюю комнату читать Правило перед причащением. К Евхаристии он относился с особым чувством: “Евхаристия – это основа моей духовной жизни, всей моей религии”, – часто говорил он.

А потом он шел служить литургию. Я часто (постоянно почти в тот период) служил вместе с ним. Служил он по-разному: он всегда был человеком настроения. Одно можно сказать: он никогда не служил механически. Я помню одну литургию Преждеосвященных Даров, когда он был настроен лирически и грустно. Митрополит Виталий густым басом пел: “Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою”, - а владыка Александр стоял и кадил у Престола. И вдруг он начал плакать - так и плакал всю литургию, плакал и утирал слезы и снова плакал, и прерывающимся от слез голосом произносил и возгласы. И какое-то дуновение прошло по храму: у диакона, у певчих, даже у сдержанного и холодного владыки Виталия, у молящихся - у всех на глазах были слезы.

Просто и искренно, без византийской пышности, совершал он эту литургию. “Древнехристианское богослужение, обедня в катакомбах”, -подумал я.

Большей частью его служба была, однако, порывистая и эмоциональная. Человек повышенной страстности и горячего темперамента, притом чуткий и впечатлительный, он обычно служил в состоянии особого нервного подъема.

В момент Пресуществления он находился в состоянии особой экзальтации. Громко, каким-то особым захлебывающимся голосом он читал тайные молитвы евхаристического канона. Во время “Тебе поем” он с каким-то надрывом, напоминающим декадентские стихи, произносил призывание Святого Духа. Потом взволнованно, не слушая диакона, произносил слова благословения Даров. На всю жизнь осталась у меня в памяти интонация, с которой он с мучительным надрывом, не видя и не слыша ничего вокруг, восклицал: “Преложив и Духом Твоим Святым”, а затем падал плашмя у Престола и долго лежал и плакал, а потом вставал просветленный, успокоенный, добрый...

Он часто говорил о своих грехах, каялся в них публично... всегда был готов загладить каждый свой грех... Увы! Не всегда их можно было загладить...

Он был широким человеком - интерес к искусству, к науке, к общественно-политическим вопросам был присущим ему органически - он не мог не думать об этих вопросах. Он был христианским социалистом: “Я могу понять - лишь религиозное обоснование социализма”, - говорил он часто.

Вернее, его социализм был религиозно-эстетическим социализмом. “Музыка и религия, религия и музыка - вот что в жизни главное, и надо, чтоб жизнь была наполнена этими двумя божественными стихиями”, - часто говорил он.

И отсюда - Анри Бергсон. Он был убежденным последователем французского философа - в Бергсоне его привлекала, как мне кажется, не столько сама философская система, сколько общая религиозная эстетическая окраска, свойственная произведениям великого философа.

Я часто спорил с А. И. Введенским в это время. Мне, идущему от Гегеля, была неприятна та антирационалистическая струя, которой проникнуты произведения Бергсона. Однако Александр Иванович твердо стоял на позициях интуитивизма: по его глубочайшему убеждению, в основе жизни лежит не разум, а мощные жизненные стимулы, их стихийное течение и сплетение – это есть жизнь.

Христианство и сам Христос есть воплощение мощных и прекрасных стимулов - реализация божественной стихии, которая действует в мире. Тогда как дьявол есть субстанция, в которой воплощены все темные, уродливые стихии мира сего.

Оба начала, однако, начала стихийные, иррациональные, в этом был непоколебимо уверен Александр Иванович.

“Каково же место человеческого разума в этом мире?” - спросил я однажды. “Это нечто временное, срединное, равновесие между стихиями”, - услышал я в ответ, и он с чувством процитировал мне В. Соловьева:

И тяжкий сон житейского сознанья
Ты отряхнешь, тоскуя и любя,

Мы часто разговаривали с ним о смысле жизни и философии, гуляя весной 1943 года по берегу Волги. Свежий ветер дул с реки - стояла чудесная русская весна...

Между тем шла кровавая истребительная война. Жизнь ставила новые и новые вопросы - в церковной жизни назревали важные перемены.

“Обновленчество потерпело крах”, - сказал однажды с присущим ему чувством реализма митрополит Виталий.

Конечно, и Александр Иванович не мог не видеть того, что крах недалек. Однако слишком дорого ему было дело всей его жизни, чтоб он мог легко примириться с его провалом. Он не мог и не хотел принять этого несомненного факта. Конечно, и для него было ясно, что обновленчество не может стать господствующим течением в Русской Православной Церкви. При этом он не обманывался насчет действительных причин этой невозможности: “Вся беда в том, - говорил он неоднократно, - что в глазах народа мы являемся, говоря языком Великой французской революции, присяжным духовенством. Нас больше всего компрометирует Красницкий, тогда как Антонин Грановский, несмотря на все свои сумасбродства, нас нисколько не компрометирует”.

Введенский, однако, считал, что можно сохранить обновленчество, но в качестве своеобразного течения - типа старообрядческого толка, или, если угодно, секты.

Я помню один из его примеров: Армяно-Григорианская Церковь. “Она существует полторы тысячи лет, как своеобразное подобие Вселенской Церкви, - сказал он однажды. – Вот видите, насколько самодовлеющей может быть ересь. Почему бы и нам не сделать нашу, так сказать, “ересь” столь же самодовлеющей, как Армяно-Григорианская Церковь?” - задал он риторический вопрос.

Я промолчал. Тогда я еще не понимал, почему нельзя этого сделать, но мне не нравился провинциализм религиозного течения, живущего местническими интересами и на отшибе от Вселенской Церкви.

Увы! Теперь я ясно и отчетливо понимаю, почему предположение А. И. Введенского было нереально и утопично.

Религиозное течение (раскол, ересь, секта) может существовать действительно тысячелетия (“Тому в истории мы тьму примеров слышим”). Однако при одном непременном условии: это течение должно отвечать заветным, сокровенным чувствам какого-то более или менее многочисленного слоя людей. Так, например, армяно-григорианская церковь существует полторы тысячи лет потому, что она (независимо от монофизитской доктрины) стала национальным знаменем многострадального, рассеянного по миру народа. Лишь держась на гребне религиозного фанатизма, может выплыть на историческую поверхность любое религиозное течение.

Такая возможность была у обновленчества в двадцатых годах - и эта возможность могла бы осуществиться, если бы обновленчество пошло путем, которым призывал идти Антонин - путем смелых литургических и канонических реформ. Получилось бы малочисленное, но влиятельное своеобразное течение, и оно нашло бы своих энтузиастов и фанатиков. Однако обновленчество во главе с А. И. Введенским отвергло Антонина. О причинах очень откровенно сказал мне однажды А. И. Введенский: “Я вам скажу правду: я испугался, что останусь один”. Но, отказавшись от всяких реформ, обновленчество стерло само с себя всякое своеобразие и превратилось в узкопрофессиональное “поповское” движение, совершенно неспособное вызвать в ком-либо энтузиазм, и этим предопределило свой конец.

Конец наступил весной 1944 года. Меня в это время в Ульяновске уже не было, но, по многочисленным рассказам непосредственных участников событий (в том числе и самого Александра Ивановича), я хорошо знаю обстоятельства катастрофы, которая постигла обновленцев.

Осенью 1943 года состоялась знаменитая встреча И. В. Сталина с тремя митрополитами – после восемнадцатилетнего перерыва Русская Церковь вновь увенчалась патриархом. И Александр Иванович, в здоровье которого проявился перед этим первый тревожный симптом - парез, вскоре также вернулся в Москву, оставив митрополита Виталия и семью в Ульяновске.

В Москве он вступил в управление епархией и каждое воскресенье служил с большим торжеством в одном из обновленческих храмов. В провинции все было спокойно, лишь носились какие-то неясные слухи. В Октябрьский праздник 1943 года А. И. Введенский, по установившейся уже традиции, послал приветственную телеграмму И. В. Сталину, которая была опубликована в прессе. Неясным оставалось лишь юридическое положение обновленчества: в это время были учреждены две правительственные инстанции - Совет по делам Русской Церкви и Совет по делам религиозных культов. А. И. Введенский хотел поставить бы обновленчество в ведение Совета по делам религиозных культов - это создало бы религиозную легализацию, и, наряду с католиками, протестантами, баптистами, могло бы существовать и обновленчество. А. И. Введенскому, однако, без каких бы то ни было оснований было отказано в его просьбе - по-прежнему он оставался в ведении Карпова (в Совете по делам Православной Церкви). Получался юридический нонсенс, который не предвещал ничего доброго: власть упорно отказывалась рассматривать обновленчество как независимое религиозное течение - обновленчество оставалось частью Православной Церкви. Между тем ранней весной в семейной жизни А. И. Введенского произошло радостное событие: у него родилась дочь Ольга – в Ульяновске, где проживала его семья. Заботливый и нежный семьянин, А. И. Введенский в Ульяновск поехал. Карпов достал ему пропуск - с возвращением в Москву (напомним, что во время войны все переезды из одного города в другой совершались только по пропускам или по командировочным удостоверениям).

Охотник до каламбуров мог бы сказать: день рождения Ольги стал днем смерти обновленчества - действительно, поездка А. И. Введенского в Ульяновск очень облегчала дело ликвидации обновленческого раскола.

После благополучного появления на свет дочери и ее крестин Александр Иванович стал собираться в обратный путь. Здесь следует упомянуть об одном незначительном, но очень характерном эпизоде: в то время в Ульяновске подвизался некий иеромонах Феодосии. Человек морально растленный и во всех отношениях нечистоплотный, Феодосии побывал во всех течениях и, изгнанный отовсюду с позором, примазался к обновленцам. Как всем было известно, Феодосии был штатным агентом МГБ. И вот приходит пьяненький иеромонах к одному из сыновей А. И. Введенского накануне отъезда Первоиерарха в Москву и заявляет: “А владыко-то в Москву не уедет, а пропуск-то окажется недействительным. Вот увидите!”

Никто не обратил тогда внимания на эту пьяную болтовню. И вот на другой день выяснилось, что пьяненький иеромонах оказался провидцем. Когда Первоиерарх в поезд уже сел, к нему подошел проводник в сопровождении двух работников МГБ и попросил предъявить пропуск. После того как пропуск был предъявлен, один из работников его перечеркнул и, сунув в карман, вежливо заявил: “Извините, но пропуск вызывает у нас сомнение, и нам придется запросить Москву. Тотчас после проверки вам будет выдан новый пропуск”. И, козырнув, он прошел в следующее купе, а Первоиерарху ничего другого не оставалось, как выйти из вагона за пять минут до отхода поезда. Когда-то, в 20-х годах, Александр Иванович в одной из своих речей назвал “тихоновцев” пассажирами, опоздавшими на поезд советской государственности. Теперь в роли злополучного пассажира (и в буквальном, и в переносном смысле) оказался он сам.

В течение недели сидел А. И. Введенский в Ульяновске и каждый день говорил по телефону с архиепископом Андреем (Расторгуевым), и каждый разговор приносил ему какой-нибудь сюрприз. В первый же день Первоиерарх узнал о том, что в Патриархию отошло Ваганьковское кладбище, затем последовало Дорогомиловское, затем - Пятницкое, Калитниковское, Даниловское. Еще два дня молчания - и Первоиерархом была получена телеграмма от А. И. Расторгуева о том, что он со всем приходом Воскресенского собора в Сокольниках отходит к патриарху. Дом No34 по Сокольническому переулку, принадлежащий А. И. Введенскому, в котором проживал архиепископ Звенигородский, будет, сообщал он, им немедленно покинут. Таким образом, в течение одной недели в Москве остался лишь один обновленческий храм - Пименовский.

Не радовали и вести из провинции: совершенно прекратились всякие известия из Средней Азии. Отчаянные телеграммы А. И. Введенского епископу Сергию Ларину, Гр. Брицкому и И. Е. Лозовому оставались без ответа. Наконец, пришла сухая телеграмма от прот. Лозового (личного эмиссара А. И. Введенского), в которой сообщалось, что Средне-Азиатская епархия признала патриарха, “в связи с чем поминовение вашего имени за богослужением нами прекращено”.

Это был страшный удар: ведь Средняя Азия была главной цитаделью обновленческой церкви, насчитывавшей 90 с лишним храмов и молитвенных домов. Как мне удалось выяснить впоследствии, из Средней Азии (из Киргизии, из Казахстана) летели в Москву и в Ульяновск к А. И. Введенскому сотни писем и телеграмм от священников и мирян с запросами – однако ни одного письма А. И. Введенский не получил.

Вслед за Средней Азией пали две другие обновленческие епархии и твердыни - Кубань и Северный Кавказ. Таким образом, обновленческая церковь рассыпалась вся в течение десяти дней. После этого срока А. И. Введенский получил из транспортного отдела МГБ обратно свой пропуск с извинением и с извещением, что в результате проверки пропуск “подтвержден”.

Печальным было возвращение А. И. Введенского в Москву. Оно было подобно возвращению хозяина, который по возвращении нашел вместо дома пепелище.

В ведении А. И. Введенского остались всего два епископа: митрополит Виталий и митрополит Северно-Уральский Филарет (все остальные принесли покаяние перед Патриархией и отошли от обновленчества). В его ведении не осталось ни одной епархии, и в самой Москве у него остался лишь один храм: Пименовский. Зато Карпов встретил прибывшего из Ульяновска гостя с утонченной любезностью: он сердечно поздравлял с рождением дочери, передавал привет супруге, подробно расспрашивал о здоровье и т. д. Тут же он обещал оказать содействие в возвращении в Москву семьи А. И. и митрополита Виталия - и он сдержал это слово: через несколько дней пропуск был получен.

Таким образом, взамен утерянной Церкви А. И. Введенскому было предоставлено право наслаждаться семейными радостями. Впрочем, при возвращении семейства произошел характерный эпизод, который не предвещал ничего доброго. В это время А. И. Введенский проживал в Сокольниках, в доме No34 по 3-й Сокольнической ул. Здесь помещался когда-то обновленческий Синод, и, так как Церковь тогда не имела права юридического лица, дом был куплен на имя А. И. Введенского. Проживал он здесь до войны совместно с митрополитом Виталием. Но семейные обстоятельства А. И. Введенского были таковы, что совместное проживание с кем бы то ни было, а особенно с другим иерархом, было очень тягостно. И вот при возвращении ульяновских беженцев в Москву разыгрался следующий эпизод. А. И. Введенский встретил своего собрата и свою семью на вокзале. Однако, к изумлению митрополита Виталия, для приезжих был подан не один, а два автомобиля. Второй автомобиль предназначался для владыки Виталия, и тут Александр Иванович со смущенной улыбкой объяснил, что из “соображений ваших удобств, владыко, я договорился с матерью Анны Павловны о том, что она пока предоставит вам помещение”. Сдержанный Виталий молча наклонил голову и поехал в свою новую резиденцию, которая помещалась в полуподвальном этаже.

Затем начались церковные будни. Отныне московский быт обновленческого руководства мало чем отличался от ульяновского. Так же имелся только один храм. Митрополит Виталий, фактически превратившийся в заштатного священника, так же исполнял обязанности псаломщика и тщательно делил кружку. Наконец, так же, как в Ульяновске, причт состоял главным образом из сыновей А. И. Введенского: трое из шести.

Через две недели, перед Великим постом, произошло, однако, новое завершающее и окончательное событие: неожиданно исчез митрополит Виталий - вдруг перестал ходить в церковь (обычно он аккуратно посещал богослужения утром и вечером). После нескольких дней отсутствия Александр Иванович в сопровождении сына отправился его навещать. Войдя в комнату, они увидели митрополита, сидящего в шубе (в 1944 году паровое отопление в Москве во многих домах еще не действовало). Поднявшись навстречу Первоиерарху, митрополит Виталий сказал: “Владыко, я перешел к патриарху”. - “Вы каялись?” - спросил А. И. Введенский. “Да, надо мною прочли молитву”, - ответил Виталий. Через несколько минут закончилась последняя встреча двух обновленческих Первоиерархов.

Уход митрополита Виталия (теперь он получил от патриарха Сергия титул архиепископа Тульского и Белевского - впоследствии архиепископа Димитровского) был последним, завершающим ударом по обновленчеству. Совершилось то, чего всю жизнь боялся А. И. Введенский, - он остался один.

Между тем, пока А. И. Введенский переживал очень тяжело и мучительно крах своего дела, на периферии завершался процесс ликвидации обновленчества. Из обновленческих архиереев лишь двое - архиепископ Виталий и епископ (впоследствии митрополит) Корнилий были приняты в сущем сане. Несколько до раскола женатых и рукоположенных архиереев были приняты как протоиереи: Василий Кожин, Петр Турбин (бывший Тульский и Белевский), Андрей Расторгуев, Владимир Иванов, Анатолий Синицын. Трое - С. И. Ларин, С. В. Румянцев и Димитрий Лобанов, получившие все священные степени в обновленчестве, были приняты мирянами (Сергий Ларин - монахом) и должны были начать с пострижения в псаломщики и иподиаконы. Правда, через некоторое время все опять встало на свои места. Женатые архиереи преобразились в протоиереев, а неженатые - снова получили епархии.

В это время возвращаются из ссылки еще несколько обновленческих архиереев, которые также соединяются с патриархом: Сергий Иванцов, бывший архиепископ Запорожский, был принят протоиереем, Тихон Ильич Попов - бывший митрополит Воронежский - принят протоиереем и назначен ректором Богословского института.

Михаил Постников (архиепископ 6. Царицынский) принят в сущем сане и вскоре назначен епископом Пензенским и Инсарским.

Александр Щербаков, архиепископ Витебский, принят протоиереем. Покаяния обновленческих архиереев происходили в Патриархии, а покаяния рядового обновленческого духовенства также были келейными (происходили в алтаре).

Епархии, бывшие сплошь обновленческими, принимались архиереем, специально назначенным для этого Патриархией. Так, Средне-Азиатскую епархию принимал архиепископ Куйбышевский Алексий, а Северо-Кавказскую и Кубанскую - епископ (впоследствии митрополит) Ставропольский и Бакинский Антоний.

Вскоре из числа обновленческого епископата осталось три человека: митрополит Северно-Уральский Филарет (Яценко), архиепископ Алексий (Курилев) и архиепископ Гавриил (Ольховик). Из этих трех архиереев самой колоритной и характерной фигурой был митрополит Филарет. К этому времени ему было уже около 80 лет, однако владыка почему-то любил преувеличивать свой возраст и говорил, что ему 86 лет. Бывший гусарский офицер, принявший монашество задолго до революции, Филарет Яценко в течение долгого времени был архимандритом в различных украинских монастырях. Присоединившись в 1923 году к расколу, он был рукоположен во епископа. В 1931 году он совершенно исчезает с арены - что он делал, где он в это время был - никому не ведомо. Появляется он вновь лишь в 1942 году в Ульяновске. Здесь происходит характерный эпизод – митрополит Филарет подает заявление А. И. Введенскому о том, что он просит призвать его с покоя и предоставить ему кафедру. Тут же он был назначен митрополитом Свердловским и Северно-Уральским. Впоследствии, однако, выяснилось, что одновременно с заявлением А. И. Введенскому Филарет Яценко подал заявление и патриаршему местоблюстителю. Не знаю почему: вследствие ли этого опрометчивого шага или вследствие каких-либо других причин, - но когда Филарет Яценко после развала Северно-Уральской епархии постучался в двери Патриархии, он нашел их наглухо запертыми. Поэтому-то он и оказался единственным обновленческим архиереем, которому было категорически отказано в приеме в Православную Церковь.

Приехав в Москву, Филарет занял вакантное место, оставшееся после ухода Виталия, он стал также безместным священником при Пименовском храме - с громким титулом митрополита Крутицкого.

В это время неожиданно появился в Москве Алексий Курилев (бывший епископ Петропавловский). Типичный сельский священник и по своему характеру, и по своему кругозору, о. Алексий совершенно случайно в двадцатые годы попал в провинциальные обновленческие епископы, а в 1930 году - в эпоху колхозного переворота - тихо и незаметно покинул архипастырскую работу и занимался где-то в глуши физическим трудом. Теперь, после войны, Алексий Курилев поселился под Москвой у сына. Изредка он служил вместе с А. И. Введенским (у Пимена), тщательно скрывая это от своих детей (сына и дочери), которые каждый раз, узнавая совершенно случайно о служениях отца, устраивали ему безобразные скандалы.

Где-то в глубине Средней Азии до 1947 года в киргизском селе служил в качестве сельского священника епископ Гавриил Ольховик. Вот все, что осталось от обновленческой организации к концу войны.

Единственным обновленческим храмом, признанным официально, был Пименовский храм в Москве. Лицо Пименовского прихода того времени - это лицо умирающего, слабо тлеющего, догорающего обновленческого раскола.

Я вспоминаю об этих последних днях обновленчества, как о каком-то кошмаре. Кошмарное впечатление производил даже самый внешний вид храма: долгие годы не ремонтировавшийся, с осыпавшейся штукатуркой, с потускневшей живописью, храм носил на себе печать “мерзости запустения”.

Нерачительный хозяин, человек богемы, А. И. Введенский был совершенно беспомощен в роли настоятеля. Было и еще одно обстоятельство, определявшее плачевное состояние приходского хозяйства: доходы прихода должны были восполнить исчезавшие доходы, стекавшиеся в кассу Первоиерарха еще недавно со всей страны.

Еще более кошмарное впечатление производил причт Пименовского храма: около А. И. Введенского в это время оставались лишь одни обновленческие подонки. Наиболее популярным в приходе священником был некий отец Никита - безграмотный старенький попик, рукоположенный из псаломщиков, - он остался с А. И. Введенским по причине второбрачия. В 1944 году А. И. Введенскому пришла в голову безумная мысль рукоположить его в епископа несуществующей епархии (Бог знает зачем - видимо, чтоб сохранить на всякий случай обновленческую иерархию). И совместно с Филаретом Яценко А. И. Введенский произвел чин наречения. Однако накануне хиротонии, долженствующей произойти в ближайшее воскресенье, на квартиру к А. И. Введенскому позвонил некто Трушин (уполномоченный по делам Русской Православной Церкви по Московской области). “Передайте Александру Ивановичу, - сказал он секретарю, - что я категорически запрещаю служить Филарету Яценко, как незарегистрированному”. Хиротония, таким образом, отпала автоматически.

О. Никита, однако, носил после этого панагию и выходил на Малом входе с посохом, считая себя “нареченным” епископом.

Другим священником был о. Андрей Введенский - один из сыновей Александра Ивановича. Человек психически и умственно ненормальный, хронический алкоголик, о. Андрей был знаменит своими скандалами. Его богослужения производили жуткое впечатление: казалось, служит человек, находящийся в белой горячке и сбежавший из сумасшедшего дома. Об этом неудачном отпрыске Первоиерарха, носящем на себе скорбную печать вырождения, можно было бы сказать многое. Есть, однако, обстоятельство, которое несколько примиряет с его памятью: он погиб трагической, страдальческой смертью. Выгнанный отовсюду после смерти отца, несчастный пьяненький священник по Москве скитался еще долго, живя за счет панихидок, которые он служил на кладбищах. В 1948 году за какие-то пьяненькие высказывания Андрей Александрович был арестован, несмотря на то, что психическая ненормальность была совершенно очевидна. Бери-евская мясорубка заработала - А. А. Введенский получил стандартные десять лет и был заключен в Каргопольском лагере (в Архангельской области). Через три года он трагически погиб во время безумной попытки к бегству: в тот момент, когда заключенные шли строем на работу, Андрей Александрович вырвался рывком из строя и побежал по направлению к лесу. Восемь выстрелов в спину, изрешетившие несчастного, - такова была расправа МГБ с психически ненормальным человеком.

Таковыми были два священника, служившие у Пимена с А. И. Введенским вместе.

Полусумасшедший пьяница, диакон Рождественский - лишь немногим отличающийся от о. Андрея - А. А. Введенский также служивший диаконом1, и еще несколько причетников довершали картину. Справедливости ради, надо отметить, что на этом же фоне промелькнуло все ж два порядочных человека. О. Иван Андреевич Попов - бывший учитель, пришедший в Церковь по призванию, глубоко религиозный человек, рукоположенный А. И. Введенским в священника, и Владимир Александрович (Володк) - третий сын А. И. Введенского, добрый, бесхитростный мальчик, служивший в это время диаконом, - представляли собой некоторый - на темном, мрачном фоне обновленческих подонков - просвет. Сам А. И. Введенский находился в это время в состоянии тяжелой моральной депрессии - наступил самый страшный, тяжелый период его жизни. Его проповеди, ничем не напоминавшие прежнего А. И. Введенского, собирали, однако, огромное количество людей: искорки гения, хотя и потухшего и почти бессильного, все же согревали людские души.

Последние два года жизни А. И. Введенского - это период непрерывной тоски и непрерывных унижений. Оставшись совершенно один, теснимый со всех сторон, А. И. Введенский сделал в это время несколько попыток примирения с Церковью. Эти попытки, совершенно бесплодные, лишь отравили его душу, унизили его в собственных глазах.

Первоначальная попытка была сделана А. И. Введенским на Пасху 1944 года, когда он послал пространную телеграмму патриарху Сергию. Патриарх упоминает об этой попытке в одном из своих писем епископу Александру, напечатанном в книге “Патриарх Сергий и его духовное наследство” (М., 1947).

“А. И. Введенский решил сделать нечто великое или, во всяком случае, громкое, - пишет патриарх. – Прислал мне к Пасхе телеграмму: “Друг друга обымем” – себя именует руководителем меньшинства в православии, меня - руководителем большинства. Телеграмма подписана: доктор богословия и философии, Первоиерарх православных церквей в СССР. Я ответил: А. И. Введенскому. За поздравление благодарю. Воистину Воскресе. Патриарх Сергий. Дело, мол, серьезное и дурачиться не полагается... ” (с. 228).

Перед Собором 1945 года А. И. Введенский через Карпова пытался получить приглашение на Собор - тщетная попытка. В дни Собора А. И. Введенский делал несколько попыток встретиться с прибывшими в Москву

восточными патриархами. Снова неудача. Наконец, после Собора А. И. Введенский капитулировал: помянул на Великом входе патриарха Алексия и стал публично молиться об успокоении патриархов Тихона и Сергия.

В июне 1945 года он написал письмо патриарху Алексию. Начались тягучие, заранее обреченные на неудачу, переговоры с Патриархией.

Получив приглашение, А. И. Введенский в белом клобуке, в панагии направился в Чистый переулок, в Патриархию. Патриарх Алексий, однако, его не принял: он в это время сидел в саду и не вышел к посетителю. А. И. Введенского принял Н. Ф. Колчицкий. Любезно показав гостю помещение Патриархии, Н. Ф. Колчицкий усадил его в зале - начались переговоры. Первоначальный проект А. И. Введенского - быть принятым в сане епископа (причем А. И. Введенский изъявлял готовность изменить свое семейное положение) отпал сразу. Тогда был выдвинут новый проект: вопрос о сане оставить открытым и принять А. И. Введенского в качестве профессора Духовной академии. Однако и этот проект не удовлетворил Н. Ф. Колчицкого, разыгравшего из себя этакого “неусыпного стража православия”. Он потребовал покаяния. На этом первое свидание было окончено.

В ближайшие месяцы у А. И. Введенского появился сильный союзник - митрополит Николай, который высказывался за компромиссное решение. Однако твердокаменная преданность православию Н. Ф. Колчицкого, видимо, думавшего, что таким образом можно заставить людей поверить в его идейность (Н. Ф. Колчицкий и идейность!)1, и глухая антипатия патриарха, оставшаяся с 1922 года, - сделали свое дело. В сентябре Кол-чицкий объявил по телефону окончательное решение. А. И. Введенский после покаяния может быть принят лишь мирянином, и единственное место, которое ему может быть предоставлено - это место рядового сотрудника “Журнала Московской Патриархии”.

Все было кончено: судьба А. И. Введенского была определена - отныне он был осужден на полное одиночество до конца своих дней. При характере Александра Ивановича, при его потребности в триумфах, при его жажде разнообразия - это был смертный приговор.

И вскоре наступила смерть.

Тревожные симптомы, говорившие о тяжком заболевании, обозначились еще в Ульяновске осенью 1943 года. “Гипертония в тяжелой форме” - таков был диагноз, поставленный ульяновскими и подтвержденный московскими врачами. Тяжелые переживания, связанные с распадом обновленчества, тяжелые семейные неурядицы, при нервной, импульсивной натуре Александра Ивановича, усилили болезнь: в ночь на 8 декабря 1945 года его разбил паралич.

Очень медленно стал он поправляться после удара. Я видел его во время болезни трижды. Я пришел к нему Великим постом в 1946 году, он принял меня ласково и невесело провел по комнатам, указал на постель.

“Вот мой враг, - сказал он, - как ужасно лежать здесь одному, бессонной ночью - как ужасно!” - повторил он еще раз.

Грустен он был и на Пасху: он служил (несмотря на болезнь) всю Страстную неделю, а на Пасху не мог. Он вышел ко мне в светлом праздничном костюме. “Христос Воскресе, - сказал он и тут же прибавил: - Последняя Пасха”.

Особенно врезалась в память последняя наша беседа - 20 июня 1946 года. Мы сидели с ним в саду, он в глубоком плетеном кресле, я - около, на скамеечке. Он был настроен нервно и все время метался, порывался куда-то идти. Болезнь страшно изменила его – передо мной сидел уже старый, седой человек.

Речь его, больная и путаная, однако сверкала блестками таланта - того чудесного таланта, который всегда так радовал собеседника.

“Я предпочитаю общество автомобилей обществу людей, - бросил он мельком, - уж они-то не меняют своих убеждений”. И, чувствуя на себе насмешливый, скользящий взгляд собеседника, я смущенно ответил: “Но ведь они и не любят, и не привязываются, владыко”.

“Да, да, это правда, не любят и не привязываются. А вы меня любите?” - глаза смотрят так же насмешливо и иронически, теперь прямо в упор. Серьезно и несколько смущенно я отвечаю: “Да, люблю”. И начинаю говорить о том, как много значил он в моей жизни и что он был предтечей того, кто еще должен придти, и вдруг смущенно замолкаю, заметив, что употребил глагол “был”.

“Ну, да, да! - отвечает он. - Лютер пришел не сразу. У него были предшественники”, - замечает он, делая ударение на “были”.

Чтобы переменить тему разговора, я рассказываю, как недавно я прочел его юношескую работу “Причины неверия русской интеллигенции” и о своем впечатлении от нее. Он внимательно слушает, опускает голову, и его побледневшие губы произносят латинскую фразу: “Я сделал, что мог, кто может, - пусть сделает больше”.

После обеда быстро начинаю прощаться, чтобы не утомлять больного.

Провожает меня до дверей - и в дверях обнимает, трижды целует, а я целую его руку: чудесную тонкую руку, руку пианиста, артиста, гения, теперь - слабую и жалкую, бормочу что-то нечленораздельное, чувствуя комок, подступающий к горлу.

И он снова меня целует, и бледные губы шепчут: “В последний раз!”


Он умер 25 июля 1946 года в жаркий летний полдень. За несколько дней до смерти был новый, последний уже, удар.

Он был в сознании до самой последней минуты и смотрел прямо перед собой блестящими, осмысленными глазами.

“Хотите причаститься?” - спросил священник о. Иоанн Попов.

“Хочу”, - твердо ответил он – и до последней минуты все смотрел куда-то вдаль, как бы всматриваясь в наступающую новую жизнь.

26 июля я видел его мертвого. На смертном одре он снова помолодел и теперь был почти таким, каким был в последние годы. Белый подрясник, епитрахиль и малый омофор (он еще не был облачен), густые, черные ресницы и печать тихого раздумья на челе - такое лицо у него было во время наших вечерних волжских прогулок, во время задушевных дружеских бесед.

Я поцеловал его мертвое лицо, а потом долго стоял около смертного одра и думал, и, помню, мелькнуло у меня в голове определение: “Романтик в рясе! Романтик... ”

Серая, скучная, прозаическая жизнь никогда не удовлетворяла его -все яркое, необычное, прекрасное привлекало. И он хотел, чтобы жизнь была яркой, необычной, красивой.


Его похороны состоялись в воскресенье 28 июля 1946 г. в Пименовском храме. Служили два архиерея - митрополит Филарет Яценко и архиепископ Алексий Кури лев и 12 заштатных священников.

Желая воздать последнюю почесть покойному, я облачился в этот день (в первый и последний раз после Ульяновска) в диаконский стихарь и стоял с рипидой у гроба во время отпевания. А потом я нес гроб - гроб с телом покойного внесли через царские двери в алтарь и затем трижды обнесли вокруг храма.

Он погребен на Калитниковском кладбище, за алтарной стеной, в одной могиле с Зинаидой Саввишной - своей горячо любимой матерью...


И наступил конец. Через два с половиной месяца, 9 октября 1946 года - в день св. апостола и евангелиста Иоанна Богослова, в Пименовском храме была отслужена последняя обновленческая литургия. Накануне было получено предписание от Совета по делам Русской Православной Церкви о передаче Пименовского храма в ведение Патриархии. В середине обедни в храм вошел вновь назначенный настоятель о. Николай Чепурин в сопровождении новой двадцатки. Он сердито договаривался, стоя у свечного ящика, об условиях передачи храма. Горстка молящихся сиротливо жалась к алтарю. О. Никита в алтаре торопливо читал молитвы евхаристического канона... Через полчаса обновленцы покинули храм – обновленчество прекратило свое существование на 25-м году своей истории...


Эти воспоминания я начал на Кавказе, у подножья Машука и Бешту. Я заканчиваю их в Москве, у себя, в пригороде. И сюда, на север, пришла весна - солнышко ярко светит, капли падают с крыш, тает снег...

И хочется верить, что скоро придет весна в мир, наступит весна Церкви - эпоха Преображения, обновления, возрождения душ человеческих.

Об этой весне говорили, проповедовали, писали многие: Федор Достоевский, Владимир Соловьев, Антонин Грановский - все они предчувствовали наступление весны. И о духовной религиозной весне человечества мечтал тот, кому посвящены эти страницы, - великий оратор, проповедник, искатель - Александр Иванович Введенский.

И еще два слова.

Эту главу я озаглавил “Суд” и предчувствую, многие обидятся на меня. Пусть не обижаются... Это суд прежде всего над самим собой. Одни говорят о радости творчества, другие говорят о его муках.

Для меня оно - прежде всего - суд.

Я не придавал никогда никакого значения суду человеческому, будь то суд государства, общества или отдельных лиц, не признаю и не принимаю никакого суда, кроме Суда Божия и суда совести. И творчество - проявление этого суда.

Творить - это значит снова
С троллями в сердце - бой.
Творить - это суд суровый,
Суд над самим собой.

Ибсен Г. (пер. Адмони).

Пятигорск - Москва
5-21 марта 1962 г.

[1] Умер в декабре 1970 года.
[2] Умер в сентябре 1967 года в Москве в сане архиепископа Ярославского.
[3] Описание хиротонии дается мною со слов А. И. Введенского.
[4] Н. Ф. Колчицкий.
Категория: А.Левитин–Краснов, В.Шавров | 20.11.2007
Поиск
Новости отовсюду
Литургика
Наше кольцо
Статистика


Copyright MyCorp © 2007 Сайт управляется системой UcoZ